Вот вы говорите: живется, как в сказке...

      И я там был, мед, пиво пил…       Нет, это только в мечтах, не было меня там. Как и Клавдии Павловны. Ну да ей грех жаловаться, с ней и без этого столько приключилось, будущие внуки ни в жизнь не поверят. К ней мы в самом конце еще вернемся, а пока что традиционный конец всех наших позитивных волшебных историй – пир и пьянка горой.       Погода способствовала. Это воскресенье в середине сентября в столице славного Салтана выдалось более погожим, чем два предыдущих, и под открытым небом столов не сосчитать. Царский размах в этом деле мог впечатлить далеко не только отсутствующую здесь провинциальную учительницу младших классов.       - Воз-вра-щай-тесь! Воз-вра-щай-тесь! Воз-вра-щай-тесь! – Царю Салтану порядком надоело однотипное «Горько!». Наследник престола у матери на коленях был более, чем солидарен с такой отцовской позицией и пытался в меру всех своих сил кричать с ним в унисон, но из такого сложного слова ему удавались практически одни гласные. Впрочем, своего отец и сын добились: через каких-то несколько секунд этот клич уже подхватил весь стол-«президиум», за исключением тех двух (или трех?), которым он и предназначался. Эту третью, Бабариху, вновь пробило на слезы, начавшиеся часом раньше с тоста ее «неблагодарных» в честь ее подвига по выращиванию и воспитанию дочерей своей соперницы, подхваченного и царицей, и самим царем-батюшкой. И, что самое важное, этот тост прозвучал раньше тоста за царевну Лебедь, без которой сегодняшний день также был бы невозможен. Может, потому, что она взвалила на себя функции распорядительницы праздника и за столом при тостах чаще отсутствовала.       - Пусть светла сватья вернется первой, а мы уж как-нибудь опосля, - выдала нагора ткачиха под взглядами всей честной компании, - а то она у нас опасается, что Лебедь доброй волшебницей только прикидывается, на самом же деле всех нас хочет съесть, включая, царь-батюшка, и тебя.       На этой реплике Бабариха, разумеется, снова в корне разочаровалась в ней, эта дура неисправима. И трезвая же! Несмотря на то, что дворцовый лекарь однозначного запрета на таком малом сроке не провозгласил, только для проформы два наперсточка – за нее, Бабриху, и за Лебедь. А уж было поверила, старая, исходя из развязывания за сестру драки с Мелисентой, замужества и упомянутого тоста в ее честь, что повзрослела хоть немного!       Но пьяный Салтан лишь добродушно рассмеялся:       - И как же мне тебя, потешную такую, не стремиться опять во дворец заполучить? Такой разносторонний талант: и ткать, и мяч гонять, и царя смешить, - и вдруг в простой избе прозябает?       - Я разве сказала «нет», царь-батюшка?       Сестры с женихами действительно этот вопрос вентилировали вполне серьезно. Выходило, что «да», но не сразу. Ибо на сносях во дворце раздаешься вширь так…короче, пример постоянно перед глазами. Где-то к следующей зиме, когда уже организм полностью восстановится от беременности и родов, а от первых холодов в их жизни захочется спрятать младенцев за каменными, а не бревенчатыми стенами. К этому времени на почве газетного дела мужья уже должны будут иметь и некоторый вес во дворце.       В то время как новобрачные сестры соблюдали здоровый образ жизни, Кот Ученый, напротив, на всю катушку использовал сегодняшний повод для нездорового образа: так набрался, что потребовал себе персональный танец с ними обеими. Ну, в качестве воротника. И если с поварихой танец прошел вполне себе гладко, то на ткачихе он таки не удержался и, навернувшись, подрал ей спину чуть-чуть (дополнения к уже имеющим там место узорам последствиям не составить), а вот заботливо отобранное для нее царицей к свадьбе платье – вдрызг. Ткачиха была счастлива:       - Киса ученая! И она всем наглядно демонстрирует, какое на меня нацепили фуфло!       Ах да, после победы в матче вызова на матушку-царицу напала некоторая блажь, и она великодушно дозволила поварихе надеть на свадьбу ее любимое синее платье, ограничив свои притязания в плане свадебных нарядов лишь средней сестрой. Зато перед Лебедью была неукоснительно поставлена задача сделать обеим на весь день видимость кос до пояса. Против видимости они ничего не имели, только пугали царицу, что на самом деле отращивать косы вообще не будут. Без них так вольготно, да и привыкли уже.       - Ма, ма, а чотако фу-фло? – Теребит Гвидон царицу.       Та в ответ награждает ткачиху недвусмысленным взглядом: при детях не выражаться! Но, вестимо, поздно: такое дети запоминают лучше всего. Затем реальная мамаша стремится унести свое дитя подальше от будущей, приговаривая:       - Когда вырастешь и познакомишься со своей тетей поближе, все и узнаешь. А пока пора в кроватку на послеобеденный сон.       - Ну, ма! Спат, када у вас праз-ник?!       - Скоро будет новый праздник, твой второй день рождения, оглянуться не успеешь! И на нем подарки уже будут дарить тебе. И чем больше ты проспишь, тем скорее он и наступит.       Пока царственная мамаша уносила сынка в кроватку, со стороны множества столов на поляне к президиуму настойчиво прорывался озабоченный, но, похоже, трезвый добрый молодец.       - Кто таков?       - Гонец!       - Да садись ты пить, гонец! В такой день никуда не убежит!        - Шо, опять?!       - Опять… так ты тот самый?       - Самый, не самый, а грамота царю батюшке срочная! От убывших гостей аглицких. Велено передать лично в руки! Чтобы не получилось, как тогда.       Всеми правдами и неправдами грамота была доставлена лично в руки. Царь-батюшка, разумеется, был настроен отложить ее до завтра, но материализовавшаяся к этому времени Лебедь рекомендовала не откладывать, потому что там должен быть специальный праздничный сюрприз.       - Давай тогда сама вскрывай, а то я еще попорчу все ваше волшебство и сюрпризы.       - А ты уверена, что их сюрпризы позитивны, и их не следует опасаться? Я что-то об этих аглицких невысокого мнения, ну совсем, - проворчала старшая из невест, когда Лебедь уже заканчивала с письмом.       - Какое совпадение: я тоже! Но положитесь на меня, – отвечала волшебница, распаковывая содержимое и тем самым запуская в небеса то, что когда-то после назовут фейерверком.       Пока же сия диковинка побудила вернувшуюся к столу царицу ринуться под него. Но где-то на полпути она передумала: стыдно стало, что одна она такая трусиха.       - Мне тоже страшно, - пыталась повариха подбодрить ее, - но, если Лебедь что-то делает, значит, оно не то что не опасно, а полезно.       «Польза» тем временем сформировала в небе над поляной трудно читаемую каллиграфическую надпись. Ну, полностью грамотные застольщики были все нетрезвы, а новобрачные сестры еще не приобрели достаточного умения в этой области. По итогу объявлять, что в небе написано «Поздравляем!» пришлось самой Лебеди. Она сама точно прочитать не сильно могла, но знала, что именно так перенастроила вредное побочное содержимое письма Гермионы. Это был кропотливый труд, но она и не стремилась, чтобы его кто-то оценил. Как мы замечали ранее, после пары чарок она уже ощущала себя целиком и полностью существом более высокого порядка, чем остальные. Ее мысли постепенно начинали обращаться к делам более глобальным, растянутым во времени, например, сохранению царского брака. Он еще не трещал по швам, но для очень старой по человеческим меркам волшебницы симптомы были налицо. А она сама была в этом совсем не заинтересована: ей на старости лет хотелось прежде всего спокойной жизни, а также чувствовать свою причастность к восстановлению их большой и теперь уже дружной семьи. Ой, что-то она замечталась, дела сиюминутные ведь совсем не закончились, осталось самое главное, а уж время.       Со слугой, который нес большой свадебный торт, она встретилась в конце лестницы. Встреча была весьма условной: он ее не заметил и заметить из-за своего громоздкого груза не мог. Как и не мог заметить, что в результате ее заклинания с торта съехала верхушка и спланировала в ее небольшую подготовленную для этого случая котомку.       Эта самая верхушка с тортом единого целого не составляла, а была отдельной мини-композицией обычно из двух, а в этот раз из четырех печенюшек в форме сердечка. Нетрудно догадаться, что идея была в том, чтобы эти сердечки новобрачные совместно съедали. Лебедь почему-то была очень против…       - Не вели казнить, государь-батюшка! – Горемычный слуга грохнулся перед столом на колени, как только в водруженном на стол торте обнаружился критический некомплект.       - Казнить не спешите! Это не он, а мы немного похулиганили, - с этими словами брюнет извлек будто бы из ниоткуда небольшой сверток и водрузил его содержимое на опустевшее место.       - Ты стащил по дороге? Зачем? – Пьяный Салтан за такое короткое время не мог осознать, что брюнет стащить ничего не мог, так как не покидал его поля зрения более часа. Но все-таки содержимым из его свертка оказались эти самые четыре печенюшки-сердечка. Да нет, не эти самые.       - Мы ни в коем разе не сомневаемся в непревзойденном искусстве дворцовых поваров, но хотя бы такую мелочь для сегодняшнего дня мы не могли отобрать у сестры, несмотря на то, что уговорить ее саму стоило немалых трудов. Беспокоилась, что станет первой во всем нашем царстве-государстве, кто пек для самой себя, - свою тираду ткачиха начинала даже, можно сказать, торжественно, а закончила своим стандартным хихиканьем.       Надежа царь только рукой махнул, тем более что текст аглицкого письма, на который он бросил лишь мимолетный взгляд, как-то вдруг очень заинтересовал. С чего бы вдруг? Он же по ихнему читать не умеет. А доча, будь она неладна, опять где-то шляется. Почему, неладна? Когда Салтан пьет, должен же кто-то править?       Сначала могло показаться, что и Лебедь стремится не править, а пить. Потому что свой самый важный на сегодня разговор она начала именно с предложения выпить.       - У тебя еще не налито? А я как раз принесла закуску, - и волшебница выложила на ничем не приметный стол, никак не выделяющийся из множества других и находящийся недалеко от середины поляны, снесенные со свадебного торта печеньки.       За этим столом теперь они были вдвоем: тот, к кому были обращены слова Лебеди, слишком пристально следил за столом-«президиумом» и отвлекался от него очень медленно и неохотно. Реально помогли лишь попавшие в его поле зрения печенюшки. Дернулся, будто ядовитую змею увидел. И на Лебедь, пододвигавшую к нему их с кубком вместе, воззрился как на нечисть. Звон кубков в очередной раз начинался по полной вместе с царским тостом на этот раз за какую-то Клаву.        - Давай-давай, поднимай кубок, - продолжала волшебница, - за Клаву надо выпить. Она несет людям радость. Да-да, я тебя слила, если так можно выразиться, поэтому можешь расслабиться. От тебя уже почти ничего не зависит. В такой замечательный день твоя песенка спета. Я напоследок предлагаю тебе добровольно покинуть этот мир таким способом, каким готовил другим.       И она выразительно пододвинула печенье к нему вплотную.       - Неумно, совсем неумно, - смог он, наконец, выдавить из себя.       - А нас умом не понять, не ты ли сам это говорил? У нас главное – чтоб по справедливости. И вот она! Но, коли не согласен, так завтра начнем процесс по всем правилам со всеми уликами и доказательствами. Во-от такой том накопился на основании тобой же самим предоставленного материала. От самых от истоков, от первой царицы.Последние пару листиков я после небольшого разговора по душам с правозащитницей Хер-Мионой добавила. И после его завершения ты, как полагается, будешь повешен сушиться на солнышке, как везде и поступают с подобными засланцами. Это я могу тебе обещать.       - Так ты с самого начала, надо полагать, запланировала меня сдать? И не изменила позиции после всего, что узнала?       - А с чего менять? Со временем ты мне не нравился все больше и больше. Просто отношусь к этому спокойно, за свои долгие века куда больше тебя знаю о том, как устроен этот мир.       - Ты можешь жить вечно, но, видно, не хочешь…       - Да, не хочу, это было бы скучно. А вот обломать по мере своих скоромных сил в нашем царстве-государстве вашу цивилизацию, о которой ты много долдонил – это уже что-то. Тем более ее собственными методами: сначала прикинуться своей, а потом слить. – Лебедь демонстративно показала оба ряда зубов.       - Сливаешь ты только саму себя. Ты одна, а цивилизация – это тысячи и тысячи. И волшебников достаточно, как ты могла заметить. Не рой яму ни мне, ни себе.       - Так ты же сам пришел сюда рыть эту самую яму, целенаправленно. Решили со своей цивилизацией, что вам можно, что вы особенные? Вот и получишь по делам своим, особенный. Я просто советую покинуть этот мир тихо и быстро, а не позориться на царском суде, и цивилизацию свою, тебя на презлейшее благословившую, не позорить на все царство наше, - и волшебница пригубила свой кубок.       - Цивилизация – самая большая сила на свете, сильнее твоей магии. И ты в отличие от нас, обычных смертных, удостоверишься, что победит она. Ты можешь ее лишь немного отсрочить, но жернова истории перемелят тебя…       - Эти твои жернова не в этом мире мелят, не здесь все решится, если уж на то пошло. Да и не страшна мне твоя цивилизация… просто потому, что нет тех, кто готов был бы умереть за нее. Все такие, как ты. Только бы самому выжить и вкусить плодов любой ценой. Или все таки опровергнешь меня? Съешь же свою отраву, ну? Духу не хватает? А всё туда же.       

***

      - Чокнешься ты с этим футболом. Да что я говорю, уже чокнулась. Когда все девушки, у которых есть хоть немного мозгов, в твоем возрасте заняты поиском и устройством личной жизни, если еще раньше не справились, ты никак из детства не вылезешь. А через несколько лет тебя, залежалую, уж и не возьмет никто в наше время.       Этой витиеватой репликой мамаша приветствовала меня по возвращению из гипера с покупками, только я выгрузила тяжелые пакеты у входной двери и не успела даже толком вздохнуть. Пока я осмысляла услышанное и думала, с чего бы она об этом здесь и сейчас, она уже появилась в поле моего зрения с Последним Айфоном в руках. Да, с моим. Мы договорились, что пока я за покупками (не пропаду я в конце концов в магазине полчаса без телефона) она посмотрит на нем мои фотографии с отпуска.       - Я полагаю, ни о каком интересе к противоположному полу на курорте можно даже и не спрашивать? Дитё горькое! Что ж, достойных себя ты нашла, местами они даже прилично выглядят, но только выглядят. Особенно та, что воображает себя царевной Лебедью.       По счастью, мамаша в это время на меня внимательно не смотрела, на автомате положила Последний Айфон на полочку перед зеркалом в прихожей и проследовала на балкон под ветерок, чтобы развеяться от плохих мыслей о том, какая дочь дура неприспособленная, и нечего ждать от нее, что станет опорой в будущем. А так бы полюбовалась на то, что сейчас в зеркале вижу я сама: нога, с которой я туфлю снять успела, так и застыла в полупозиции над полом, рука с туфлей в такой же полупозиции над ней, глазищи глупые-преглупые, про нижнюю челюсть и говорить нечего. Разумеется, вскоре едва не падаю, облокотившись о притолоку и концентрирую взгляд на черном прямоугольнике, не забывшем, если верить мамаше, как и я, и заботливо хранящем все то, чего быть никак не могло. То, из-за чего меня нужно забрать если не в дурдом, так, того хуже, в какие-нибудь секретные лаборатории. Когда он оказывается в моих руках, они начинают лихорадочно трястись, и я пока что не в силах не то, что посмотреть, но даже дотронуться до экрана, будто бы это дверь в другое измерение.