Мастер и Маргарин

...Он нес в руках отвратительные, тревожные желтые цветы. Черт их знает, как их зовут, но они первые почему-то появляются в Москве. И эти цветы очень отчетливо выделялись на черном его весеннем пальто. Он нес желтые цветы! Нехороший цвет! Он повернул с Тверской в переулок и, пройдя немного неровной, какой-то напряженной походкой, обернулся. Глаза его блестели совершенно болезненно, тем самым блеском, какой бывает от хронического нервного расстройства. И еще поразило меня необыкновенное, никем не виданное одиночество в этих глазах... Но погодите. Почему он?.. Почему ОН?! Меня вдруг поразила молния страшного, пугающе мистического в своей внезапности понимания. Что-то не так!!! Что-то случилось! Что-то непостижимое, неправильное изменило привычный ход абсолютно правдивых событий моей жизни, которую я проживаю уже в тысячный, а может, и в миллионный раз. Все должно было быть иначе. В этом переулке мне начертано было встретить прекрасную женщину с одиночеством заключенной ведьмы в глазах! Именно ее я должен был увидеть и полюбить, пронзенный этой любовью, точно финским ножом ночного убийцы… Однако я стоял в переулке, не слыша дневного шума Тверской совсем рядом, и видел, видел незыблемо и реально, безо всякой надежды на несчастный обман – его. Юношу едва ли старше двадцати лет, на ком довольно неловко смотрелось его не застегнутое пальто, к которому худая, чуть посиневшая от весенней свежести рука судорожно и тревожно прижимала эти отвратительные желтые цветы, что марали все вокруг себя липкой пыльцой. Он обладал той затененной средним достатком изысканной юношеской красотой, какая еще сохранилась кое-где со времен благородного дворянства, но уже не сияла так, как ей бы полагалось, лишенная рассеянного блеска драгоценностей и переливов дорогой ткани в свете кованых люстр бальных залов. Но все же эта красота проступала в его чертах достаточно явно, чтобы я мог оценить ее и восхититься, ибо мое эстетическое чувство было развито с самого детства и не умалилось даже под влиянием отупляющей современной действительности. Итак, юноша тоже смотрел на меня, смотрел немного нервно и с каким-то виноватым непониманием. Возможно ли, что он тоже чувствовал некую неправильность этой ситуации? Кто знает. Губы юноши дрогнули, словно он хотел уже что-то сказать, но в самый последний миг передумал, испугавшись глупости собственных слов. И когда он не смог произнести того, что должно было стать началом нового куска моей жизни, меня будто неведомая сила толкнула в спину, заставив сделать шаг навстречу. Но, сделав шаг, я ждал нового толчка в спину, потому что ступить снова не мог – слишком абсурдно, неестественно, неправильно было происходящее, и я не понимал, что же случилось с моей выверенной, предопределенной до последнего слова жизнью, которую я прожил тысячи и тысячи раз совершенно одинаково!!! Юноша тоже не двигался с места, и губы его не шевелились, только лихорадочно блестящие глаза жили на его смертельно побледневшем лице. Желтые цветы пылали на его черном пальто. Никто больше не толкал меня в спину, однако ноги сами по себе, будто бы совершенно самостоятельные организмы, поднесли меня к юноше, оказавшемся ниже на целую голову. Ни в тот момент, ни до сего дня я так и не смог объяснить себе, почему вдруг вырвал из его рук эти отвратительные желтые цветы и выкинул их прочь. - Вы… так не любите цветов? – тихо спросил меня юноша испуганным, но с какой-то неуловимой тенью облегчения, красивым голосом. - Я розы люблю, - ответил я, этим вдруг неосознанно завершая путь по трясине и выбираясь на чистую, твердую землю. Теперь все пойдет как надо. Юноша виновато улыбнулся мне, а я, отвернувшись от этой улыбки в стихийном порыве какого-то незнакомого, гнетущего чувства, пошел дальше по кривому переулку. Парень, не отставая ни на шаг, легко последовал за мной, словно мы были с ним знакомы много лет и расстались только вчера, не успев поделиться чем-то важным… Когда мы уже выходили из безлюдного переулка на оживленную улицу, он так же тихо, но ясно спросил: - Как ваше имя? - Борислав, - ответил я и посмотрел ему в лицо, прося ответного признания. Мне показалось, что краска тронула вдруг его бледные щеки. - А я Маргарин…