Мастер и Маргарин

…Наверное, именно в тот погожий майский день в моем мозгу и поселилась медленно, едва заметно разрастающаяся темень, из-за которой в конце концов я и свихнулся… Но не будем торопить события. - А я Маргарин. Когда разрозненные звуки, слетевшие с его уст, окончательно оформились в моем сознании в имеющие смысл слова, я оказался близок к смерти. Хохот, оглушительный и истерический, душил меня, сгибая пополам и заставляя едва ли не биться лбом об колени, выворачивал наизнанку мои внутренности, заставляя каждую клеточку моего тела трепетать и содрогаться, выплескивая хохотом все напряжение, возникшее в самом начале нашего кривого переулка и разросшееся до чудовищно наэлектризованной шаровой молнии, готовой в любой момент взорваться и уничтожить на корню мою тысячу раз рассказанную кем-то жизнь… Конечно же, какая-то часть моего сознания, еще связанная с музеем и его старинными фолиантами, хладнокровно рассудила, что названное мне имя, означающее «жемчужный», по происхождению своему и составу созвучно латинскому имени «Августин», что значит «возвеличенный богами», и вполне отвечает старой дворянской традиции давать детям красивые и вычурные имена… Но Господи Боже, иже еси на небеси! Маргарин!!! Если нынешнее абсурдное искажение моей жизни – вина какого-то нерадивого чтеца, пусть же отворотит он свой извращенный взор и не мучит меня больше, или я за себя не отвечаю!.. Постепенно хохот отпустил меня, я смог разогнуться – и встретился взглядом со стремительно влажнеющими от уже давно привычной, но все равно невыносимо болезненной обиды глазами юноши, зелеными и потухшими. Пожалуй, в этот момент он ненавидел меня всей душой и клял себя за то, что вышел сегодня с желтыми цветами, повинуясь такой абсурдной сейчас чьей-то задумке… Я снова улыбнулся, но уже куда мягче, и положил руку на плечо Маргарина – вот бесовщина, от одной мысли смех разбирает! – сказав твердо и искренно: - Прости меня, грешного, я просто вдруг оказался счастлив! Пойдем, - и я двинулся дальше, сам не заметив, как ухватил юношу за рукав и потянул за собою по людной, расступающейся перед нами улице словно по-новому засиявшей Москвы… …В моем подвальчике царил в тот день беспорядок. Чистые и исписанные листы валялись везде вперемешку, заполонив обе комнаты, несколько больших кусков бумаги покоилось даже в моей раковине в узкой передней, и от редких капель из протекающего крана чернила на них расползались крупными темными кляксами. Маргарин только всплеснул руками, узрев весь этот бардак, и с моего молчаливого разрешения тотчас же бросился наводить порядок. Я же прошел во вторую, совсем малюсенькую комнату и сел на диван, откинувшись на мягкую спинку и стараясь вовсе не думать о том, что же произошло сегодня в переулке на Тверской, и почему во всегда безупречные записи Судьбы на мой счет закралась такая потрясающе дурацкая ошибка… Я уловил вдруг, что активное шуршание в соседней комнате затихло и не доносится более никаких звуков. Беспокоясь, я выглянул туда – и застыл в изумлении. Мой юноша стоял посреди комнаты, у еще не натопленной печки, и с ярко-ярко блестящими глазами взахлеб читал какие-то разрозненные листы моей рукописи. Точно ощутив на себе мой взгляд, он поднял голову – и зашептал что-то невразумительное, словно в горячечном бреду, а потом внезапно бросился с листами мне на шею, слабо, но невероятно горячо хрипя мне в ухо: - Это потрясающе!.. Этот роман!.. Ты… гений!.. А я просто остолбенел, не в силах вымолвить ни слова, душимый объятиями юноши и пытающийся понять, что же так взволновало его. Неужели мой роман? Разве может такое быть?..