Мастер и Маргарин

В одной из запертых и опечатанных комнат печально известной квартиры номер пятьдесят горели свечи в ветвистом золотом канделябре, и мягкий рыжеватый свет их растекался, танцуя, по комнате, отраженный и рассеянный высоким, в человеческий рост, зеркалом в резной раме. - Так все-таки, все-таки… - бормотал, вертясь перед этим зеркалом, огромный черный кот. Усы его смешно шевелились, а ярко-зеленые глаза то жмурились от удовлетворения, то вновь сердито распахивались: кота мучила тягчайшая дилемма. - Ну так что же, друг мой Коровьев… - страдальчески протянул он уже не впервые, поворачиваясь к зеркалу боком и выгибая спину назад, словно какой-нибудь цирковой акробат. Бывший регент, сидевший неподалеку на краешке старого, пропахшего нафталином кресла, невозмутимо вкручивал в рукава золотые запонки. На кота он старательно не обращал внимания. - Ох, ох, - мучаясь, вздыхал кот. – Пойти ли мне так? – он изящно изогнулся вправо, вспушив черный хвост. – Или же так? – он изогнулся влево, небрежно бросив на бедро узкую бледную ладонь с короткими, острыми ногтями. – Но что может быть тривиальнее малышки-пажа на балу? – протянул он, опуская ладони с выступившими подушечками на пол и заново покрываясь густой черной шерстью. – Вот кот – это другое дело! – он манерно склонил мордочку набок, сверля зелеными глазами свое отражение, отливающее рыжиной в свечном огне. – Согласен ли ты со мной, друг Коровьев? - Пойди ты хоть в обличье лягушки – мне ровным счетом все одно, - отвечал Коровьев, не поднимая глаз от блестящих своих запонок. - Отличная идея, друг мой! – ничуть не обиделся и даже оживился Бегемот. – И тогда уж точно найдется прекрасная принцесса, которая своим пламенным поцелуем обратит меня в прекрасного принца! – и он, как бы демонстрируя, снова поднялся на задние лапы, и шелковистая шерсть втянулась, обнажив гладкую светлую кожу. Коровьев ничего не сказал на это, но раскрутившаяся и со стуком упавшая на пол запонка выдала его секундное раздражение. - Иные принцессы могут превратить и в труп… - сказано это было задумчивым тоном, но прозвучало почему-то как угроза. - Я решительно не разделяю твоего пессимизма, друг Коровьев! – возмутился кот, хватая со спинки рядом стоящего стула белую шелковую рубашку и легко облачаясь в нее. – Неужели ты не полон предвкушения бала? – за рубашкой последовали обтягивающие кофейные штаны чуть ниже колен на атласных завязках, потом жилетка на тон светлее, вся в замысловатом растительном узоре. Коровьев исподтишка следил за этим небрежным одеванием, и глаза его темнели, все меньше отражая рыжеватый свечной блеск. Рубашка так и осталась навыпуск, жилетка поверх нее выглядела, как какая-то крестьянская безрукавка – но и в таком виде низкий худенький юноша с блестящей копной мягких черных волос и зелеными кошачьими глазами смотрелся восхитительно. Коровьев так ничего и не сказал, и Бегемот, обделенный вниманием, обиженно притопнул босой ногой, отворачиваясь к зеркалу и вновь принимаясь придирчиво рассматривать свое отражение. - Нет, все это вздор! – воскликнул он полминуты спустя, и одежда в один миг соскользнула с него, черная шерсть взметнулась из-под бледной кожи – и вот уже кот, шевеля усами, примерял то белый, то красный фрачный галстух. Однако ни тот, ни другой его не удовлетворил, и Бегемот, точно привередливая барышня в модном салоне, брезгливо отбросил оба в сторону, зашипел на свое отражение – и в который уже раз за последние полчаса черная шерсть втянулась в нежную кожу, а демон-паж принялся примерять что-то наподобие фрака, но только совершенно дикого оранжевого цвета. Фрак этот, как ни странно, весьма ему шел, но переборчивость Бегемота не ведала границ. Взвыв от безнадеги, он сбросил это ярко-оранжевое безумие и принялся то так, то эдак повязывать на шею воздушный в тон глаз платок. Немыслимо увлекшись своим нарядом, юноша не заметил, что абсолютно черные теперь глаза Фагота уже не отрывали от него, нагого и извивающегося перед зеркалом, горящего взгляда. Кот очнулся, только когда сухие исчерченные ладони привычно и по-хозяйски, но с каким-то особенным чувственным поглаживанием легли на его резко очерченные бедра. - Ведешь себя хуже парижской жеманницы, окаянный ты Ганс, - прозвучал низкий голос у самого уха, отчего по шее юноши-демона пробежали мурашки. – Быть может, тебе стоит надеть что-нибудь более приличествующее шуту? Тот вспыхнул и резко обернулся, чтобы выдать очередную вереницу прочно упакованных силлогизмов, но не успел – губы Фагота оказались проворнее. Жадный, неаккуратный поцелуй оглушил его, как всегда в подобные моменты, и демон-паж застыл, давая волю смуглым жилистым рукам давнего своего любовника. Они были теплые и умелые, эти руки. Большой палец мужчины скользнул с бедра к основанию спины, где у животного положено располагаться хвосту, и принялся нежно массировать это место, отчего кот заурчал, все его тело, тесно прижавшееся к Фаготу, словно завибрировало изнутри, заставив и того задрожать от нахлынувшей с новой силой волны желания. Дышать стало тяжелее, и сильные пальцы с острыми ногтями как нельзя вовремя сдернули с шеи рыцаря некогда идеально завязанный, а после вновь сильно ослабленный галстух. Мысли мутнели все больше, и Фагот едва заметил, когда успел прижать любовника лопатками к зеркалу, целуя уже его всего разом – такого гибкого, расцветающего, подчас невыносимого, иногда умиляющего до адской страсти… Гансу тоже некогда было думать – он с кошачьим азартом выдирал из накрахмаленной белой рубашки пуговицы, запонки, а то и целые клочки ткани, когда поцелуи приходились в особо чувствительные места – и мурчал, мурчал, доводя этим Фагота до исступления, почти до экстаза, когда падали все стены, возведенные между тенью и светом: истинно демоническая, больная страсть мешалась с ослепительным светом в голове и белым шумом в ушах… Полетел на пол разорванный на куски зеленый платок, скользнула прочь изодранная белая рубашка, выскочили из петель пуговицы штанов. И без того жаркий воздух накалился до предела – и лопнуло вдруг звучное мурчание, пропустив наружу громкие, несдержанные сладкие стоны. Влажная кожа сначала медленно, со скрипом заскользила по запотевающему стеклу, а потом все быстрее, жестче, заставляя лопатки и всю спину болезненно гореть – но это только добавляет оглушительным ощущениям особенной остроты, и Фагот, шалея от широко распахнутых зеленых глаз, втискивает Ганса в зеркало раз за разом все сильнее, краем глаза видя свое собственное взмокшее, пылающее от безудержной похоти, совершенно безумное отражение… Войдя во вкус, они могли заниматься этим бесконечно, но навлечь на себя гнев мессира было нельзя. Трудно сказать, как долго пылали в комнате несгорающие колдовские свечи, и еще труднее – сколько же вечностей было прожито и уничтожено двумя любовниками за это время… Но близилась полночь, близился Бал Ста Королей, и пусть Фагот и Ганс тысячи таких балов готовы были променять на одну полную ночь вдвоем, есть в мире вещи невозможные и недостижимые. Поэтому была найдена новая белая рубашка с глухим воротом и отысканы золотые запонки, а галстух заново повязан в приличествующей случаю идеальной манере. Гансу, однако же, пришлось от одежды отказаться вообще: при всем старании ничто не могло скрыть всех до дрожи явных последствий бурного «одевания» – так что демон вынужден был наново отрастить свою черную шелковистую шерсть и отправиться на бал в обличье столь полюбившегося всем кота Бегемота. …Так закончились очередные грезы наяву, порожденные однажды воображением того самого жестоко избитого читателя-извращенца. Он передумал и перевоображал еще много, много всего, но, к сожалению, трость с набалдашником в виде головы пуделя надежно вышибла все это из его памяти… Оставив, впрочем, немало места под новые и новые занимательные вещи. …Ну держись, классика мировой литературы. Ведь нас таких много!..