Гангрена

      Я не могу придумать ничего более мерзкого, чем гангрена. Этот приторно-сладкий запах, разлившийся в воздухе, вызывающий странное и не понятное телу ребёнка желание и одновременно с этим постыдные мысли о побеге. Оказаться как можно дальше, заткнуть нос, чтобы не чувствовать. Принять снотворное, чтобы не мыслить.       Лучше быть калекой, позволив отрезать себе предавшую тебя часть плоти, нежели гнить заживо. Но он так не думал. Старик решил, что после операции велика возможность того, что он может не проснуться. А так он ещё хоть какое-то время сможет побыть со своей женой и взрослой дочерью с разумом четырнадцатилетней девочки.       Не могу точно сказать, сколько мне тогда было. Лет десять-двенадцать? Возможно. Почти каждую ночь я засыпал под еле слышные крики старика, периодические причитания его супруги и отчаянный плач дочери. Его имя и внешность уже стёрлись из моей памяти. Но эти стоны, полные боли и отчаяния от осознания приближающейся смерти, я до сих пор могу с лёгкостью воскресить в своей памяти — настолько отчётливо, словно это вновь происходит наяву.       Моя мать каждый день, порой по несколько раз, ходила к соседу ставить обезболивающие уколы и менять перевязку. Каждый раз она возвращалась с омрачённым тяжкими мыслями лицом и тихим скрежетанием зубов. Как медсестра, работающая в хирургическом отделении, она видела подобное не раз, но работа есть работа. На ней ты выполняешь то, что должно, и, возвращаясь домой, отсекаешь всё, что произошло в больничных стенах. Здесь же — в комнате этажом ниже, под комнатой её ребёнка, умирал старик. Наверное, это её печалило, злило и даже ужасало. Навряд ли я смогу подобрать слова, в полной мере описывающие её эмоции, по той простой причине, что они не мои. Но я точно помню, как при разговоре с моей бабушкой она сетовала на тот счёт, что стоит удушающая летняя жара и запах просто невыносим. И это было правдой. Просыпаясь весь в поту, я вставал и, приподнимаясь на цыпочках, открывал плотно закрытое окно, зная, что по утру меня будут за это ругать. В нос сразу же ударял знакомый запах. В последний месяц у них всегда было открыто на распашку окно, дабы хоть как-то слабый ветерок мог изгнать повисшее зловоние. Благо позволяла погода.       Близость смерти пробуждала самые неприятные воспоминания. Мне семь лет. Я в слезах бросаюсь на любимую тётю, живущую с нами, крепко зажимая в маленькой ручке ножницы, которыми она раньше разрезала ткань при пошиве новой одежды. Тётка думала, что я не слышал, как она плакала и признавалась моей матери, что лучше бы она умерла на том злосчастном операционном столе. Огромный шрам на спине, два убранных позвонка. Прелестный в своём очаровании изъян.       Запах… Он пронизывает меня. Врывается в моё тело, заполняя всё до последней клетки, туманя мозг и вызывая желание попить холодное молоко. Я плакал и просил взять меня с собой на перевязку. После нескольких дней уговоров и стенаний мать согласилась. На самом деле мне не было жаль старика, я не хотел с ним проститься. Отнюдь… Меня вело банальное любопытство. Я хотел увидеть собственными глазами, как смерть пожирает заживо человека. Знакомого мне человека. Я жаждал полной грудью вдохнуть её запах, наполнить им свои лёгкие до отказа, не выдыхая до темноты в глазах. Конечно же меня выставили за дверь, когда начали менять бинты. Но ведь эта замочная скважина была изначально сделана специально для меня!       Чёрный, как в наборе цветной бумаги, что лежал в моём письменном столе. Зелёный, как плесень на стене в железной будке, что стояла в огороде. Неяркий нежно-красный, как губы моей классной руководительницы. Жёлтый, как свеженанесённая решётка йодом на руке. Палитра красок обезображенной конечности впечатляла.       Тело моё била дрожь от странного возбуждения и отвращения одновременно. Хотелось уткнуться носом в изуродованную ногу, засунуть руку себе в штаны и долго с упоением мастурбировать.