Любовь и проруби

Люстры из хрусталя висели под потолком бальной залы, напоминая выброшенных на берег медуз. Или слезы, готовые сорваться с девичьего личика и утопить кружащихся в мазурке танцоров своей солью. Танцевать, к слову, отважились только юные мадемуазели, юркие и воздушные, как феи в саду императора, игриво вышагивающие рядом с молодыми кавалерами. Мадамы же, их матери, тетки и даже приезжие из глубинок своих губерний бабки, рассредоточились у столов с легкими закусками. Легкими они, впрочем, были лишь отчасти - Вадим умел объедаться ими так, что мутило потом до самого утра. Одна из компании грузных мадам, женщина лет тридцати пяти в золотом платье, взглянула на него, притаившегося в углу с бокалом игристого, поправила прическу и улыбнулась. Так же застенчиво, как прелестные девочки смотрят на соседских мальчишек, глупых, но все равно притягивающих взгляды. Недурно, отметил он про себя. Мадам, прямо сказать, была... весьма хороша собой. - Кажется, я слишком много выпил, - пробормотал Вадим, тут же делая очередной глоток. - Осмелюсь сказать, что вам не кажется, господин поручик! - отчитывает его кто-то звонким голоском. Вадим осторожно поворачивает голову в сторону, чтобы случайно не навлечь головокружения. Рядом, недовольно хмуря густые рыжие усы, стоит гусарский офицер в голубом доломане и ментике через плечо. Вадим как ни старался, но так и не смог вспомнить его имени. - Ваш внешний вид неподобающ для носителя офицерского чина, - пророкотал тот, из-за чего роскошные зачесанные усы смешно топорщились. Вадим осмотрел себя и понял, что видок действительно тот еще. Пуговицы его собственного мундира застегнуты кое-как, эполеты с золотыми звездами и вовсе набекрень, а белый шелковый шарф, испачканный помадой, висит бесхозной удавкой. - Ваша правда, сударь, - медленно и вдумчиво произнес Вадим, облизнув улыбающиеся губы. - Да кто же нас рассудит? На все ведь есть причины, и я, пардоньте, был наивным. Не знал, что хрупкость нрава давно пропала в наших дамах. Кристина Федоровна, девица якобы голубых кровей - прабабка у ней аж с самого Парижу! - после сладостного часа, проведенного наедине, очень уж бойко желала заполучить его в мужья. "Ах, поручик, - вздыхала она, намертво вцепившись в его шарф, - куда же вы спешите? Нам еще благословения у папеньки просить". Эти приезжие провинциалы совсем не умеют расставлять капканов, но руки у них цепкие. С горем пополам от невестушки оторвался - бегают они тоже хорошо. Вадим хмыкнул в бокал. - Да вы, никак, поэт! - язвительно заметил усатый. - Пушкин, верно, волчком вертится у себя в гробу. - Какой вздор, - наиграно печально вздохнул Вадим. - Сашеньке нравились мои стихотворения. Говорил только, мол, души в них чуточку не хватает, а так... заслушивался сидел! Усатый скривился. В высшем свете все относились к Вадимовым байкам про былые года, в пьяном угаре похожих на не слишком достоверное цитирование писчих хроник, со скептицизмом. Но в том не было вины знати, всякому существу будет обидно, что столь много он в своей жизни не повидал. Книжки, конечно, хороши, да разве же они заменят жизнь? Вадим довольно замычал, откидываясь на красную портьеру. Как же приятно ощущать себя кем-то большим! Какими бы всезнающими эти идиоты себя не мнили, они никогда, никогда ими не будут! Надо срочно заканчивать пить, прозвучало в голове суровым голосом Катерины. Ты посмотри только на себя: стоишь тут, пестришь остротами, а на деле глумишься над людьми, думая, что ты на вершину мира забрался. Каков нарцисс! - Как только не притомились вы, поручик, кормить всех сказками, - словно в тон воображаемой Катерине сказал усатый. - Так и до сумасшедшего дома недолго. Пушкин уже лет как тридцать покинул этот свет, а вам-то на вид лет двадцать пять, если не меньше. Ну кому вы рассказываете? - Вы поменьше бы верили глазам, подпоручик Держинский, - посоветовал Вадим, приятно удивившись, как легко имя соскользнуло с натасканного на колкости языка, будто выждав своего часа для пущего эффекта. - И, прошу, передайте мой пламенный привет своей сестре. Передайте, что если она достаточно созрела для более взрослого времяпрепровождения, то мы с легкостью могли бы уйти от ручной работы и начать с азов переплетений. Про такие переплетения между собой, знаете, книги пишут. С чудесатыми такими рисунками. Видели когда-нибудь? Вадим понятия не имел, была ли у Держинского сестра, и когда тот покраснел, сцепил зубы и буквально вздулся от возмущения, понял, что все-таки была. - Что вы себе позволяете, поручик?.. - Вышивка, сударь, - мягким проникновенным голосом осадил его Вадим, подойдя ближе. - Верите или нет, но я прекрасно вышиваю гладью. Но иногда это наскучивает, что так и хочется ощутить в руках что-то твердое. - Он сжал руку так, будто удерживал в ней рукоять сабли. Или не рукоять... - Коклюшку, например. Клянусь вам, моим творениям Елецкие мастера позавидуют! И если вашей сестрице пожелается взять в свои рученьки что-то более достойное, я всегда могу помочь ей в этом нелегком ремесле. Усатый Держинский выглядел так, словно очень старательно сдерживал тошноту. Вадим нагнулся к нему неприлично близко и со смущенной улыбкой спросил: - А вы о чем подумали? - Я... я... - Приятного вам вечера, подпоручик, - ласково протянул Вадим, смахнув невидимые пылинки с его плеча. Допил шампанское, отставил бокал на столик с подсвечниками. - Меня уже заждались. Он прошел вперед, плавно огибая разодетых в дорогие костюмы людей, на ходу облизал ладонь и попытался уложить свои непослушные темные кудри в подобие приличия, а шарф с обличающим клеймом красной помады спрятал за пояс. - Мадам, - ослепительно улыбнулся он, подобравшись к женщине в золотом платье, - скоро музыканты объявят вальс. Не окажете ли вы мне честь стать моей партнершей на этот вечер?.. Спустя три с половиной часа, четыре танца, охапки лестных комплиментов с похабными анекдотами, тринадцать бокалов шампанского и быстрого и жаркого соития в темном закутке, вечер Вадима заканчивается как обычно: вусмерть пьяный он стоит у дверей Зимнего дворца, без единой мысли в голове всматриваясь куда-то в ночную даль. - Господин Баневский, - осторожно произносит конопатый мальчишка-лакей, - прикажете подать карету? - Карету? - взъярился Вадим. Лакей в ужасе от него отскочил. - Мне - и карету?! Да как ты смеешь! Неужто пристало мне, офицеру, кататься в каретах как престарелый?! - Что вы, господин! - Никаких карет. Подай мне коня! И курточку достань голубую, как у гусар!

***

Многие сомневаются и всячески отрицают, но Вадим действительно хорош в вышивке. Он тратит около трех дней, чтоб расшить золотыми узорами курточку, заказанную у портного по образу и подобию ментика. В причудливые узорчики цветов и листиков он прячет заметные лишь при внимательном рассмотрении бранные слова. Репутацию надо поддерживать.

***

- О вас ходит дурная слава, поручик Баневский, - с затаенным благоговением ведает молодой мужчина в зеленом сюртуке. - Ох, неужели. - Вадим состраивает удивленную мордашку, неспешно выкладывая на свою тарелку тарталетки с сыром и красной икрой. - Молва клевещет, что я груб и бездарен? - Как раз-таки наоборот! Говорят, вы великого очарования проходимец, которому всякое дело словно само в руки просится. - Вадим давит ехидный смешок, пытающийся вылезти наружу, но безуспешно. - А о ваших словесных дуэлях ходят легенды. - За то меня, корнет, и терпят, - он кивнул на погоны с четырьмя звездами. - Я могу и головы сечь, и врага заболтать. Но умение работать языком мне, все же, дается с большей охотой. - Бесспорно, - выдыхает корнет. Ну надо же. Поклонник. Вадим задумчиво прикусил нижнюю губу, окидывая его внимательным взглядом. Высокий, стройный, опрятный. А что самое главное - покоренный аж до самого сердца. - Напомни, как твое имя? - М-михаил Осипов, господин поручик, - он покраснел и тут же приосанился, глядя куда угодно, только не на человека напротив. На губах Вадима заиграла лукавая улыбка. - Михаил, - проурчал он, - вы, верно, многое обо мне слышали. Что человек я не высокой нравственности, но избирательности. Что ценю всякого рода красоту. Корнет нерешительно поднял на него потемневшие глаза и уже не отводил. - И посему хочу сказать, - Вадим понизил голос, - что нахожу вас поистине прекрасным... ...В стену его впечатали весьма бережно, следя, чтобы он не ударился о нее затылком, но чужие руки сжали его бедра так крепко, так по-мужски, что он взвыл от удовольствия. Вереница жарких поцелуев пришлась на шею, дрожащие пальцы запорхали над множественными пуговицами и завязками. - Осторожнее, корнет. Ручная работа, между прочим. Эксклюзив! Таких изделий уж точно свет больше не увидит. - Полно вам, поручик. Я тут пред вами на коленях, а вы про моду! - Легче, легче, Михайлушка, али хочешь мне портки порвать? Мне эти портки из Англии полгода ехали. А кальсоны мне подарила одна интересная фрау. У ней вкусы довольно специфичны и, собственно, вот... - Поручик! - Молчу-молчу.

***

- Как тебе только не стыдно, прохвост дурливый! - причитала Катерина, размешивая в чашке с кофе сахар. Вадим только усмехнулся, наматывая темную кудряшку на палец и стреляя томным взглядом в девушку-официантку, которая, заметив пристальное внимание к своей персоне, расправила складочки на фартуке. - Я не делаю ничего такого, чего им бы не возжелалось, - невнятно сказал он самым уголком рта, не отрываясь от созерцания официантки. - Не понимаю, почему тебя это так волнует? - Да потому что нельзя так жить. - Катя с заметным расстройством покачала головой. - Ты же кутишь днями напролет, таскаешься на балах за кем ни попадя... Ты в усадьбе-то своей когда последний раз был? - Сегодня и был. - Знаю, что сегодня. Водички выпил, туалет сменил на что посвежевше и все - принимай страна героя. Пьянствуешь, по бабам ходишь, и не смотри так на меня - знаю, что не только по бабам... Потешаешься надо всеми. У тебя же каждый день чуть ли не по три дуэли. Нельзя так, Вадим, нельзя. - Это кризис двухсот лет, - размеренно поведал Гришка, встряхнув газету. - У нас всех такое было, когда мирская жить удовольствия больше не приносит, потому что мнишь ты себя высшим существом, а низменные развлечения - единственное, что получается исправно. Вадим закатил глаза, наконец-то отвернувшись от официантки. Подцепил мизинцем Катину чашку и подвинул к себе. - Какие выражения пошли. "Низменные развлечения". Сам-то, небось, наворотил чего только можно, а говорить не хочешь. В свое время моя чудная оливка наплевалась косточками? Гришка посмотрел на него поверх газеты своими умными черными глазами. Посмотрел и хитро улыбнулся. - А у меня не было такой беды. - И как же, позволь полюбопытствовать, ты с тем справился? - Книжки читал. - Велик секрет! У Гришки из гордости - рога да библиотека старая где-то в Бретани, а все туда же, поучает все и поучает. Катя ладно, святая душа - всю жизнь за гроши врачевает, чего только не насмотрелась. Но они-то не так уж и старше Вадима, а смотрят свысока как на паренька глупого. - И на тебя найдется управа. - Катерина выхватила из Вадимовых рук чашку, стоило ему ее только пригубить. - Пожалеешь ведь потом. Но в самом деле, лучше бы ты книжки читал.

***

Управа на него действительно нашлась. Со светлыми, почти серебристыми волосами и точеной фигуркой, имя которой - баронесса Белькова. Видит впервые ее Вадим на позднем балу, коим он уже давно потерял счет. Она в длинном винного цвета платье в пол, с закрытыми плечами, без опротивевших рюш и украшений - только одинокий алмаз блестит звездой на изысканной брошке, и широкополой шляпе с перьями. На Вадимово "Не откажете мне в танце, прекрасная госпожа?", она только улыбнулась, обнажая длинные жемчужные клыки, и протянула руку в бархатной перчатке. - Не по душе дневные гуляния? - не удержался от подколки Вадим, кружа ее в танце. Камелия не цокала каблуками дорогих туфель, передвигалась так же бесшумно, как он сам, и от этого Вадима захлестнуло доселе невиданное им чувство принадлежности. - Меня больше притягивает таинство ночи. - Камелия с намеком изогнула брови, идеально вписываясь в его ведущие движения. Голос ее был как бархат. - Она - время чувств и откровений, от нее ничему не укрыться. Вампирские чары действовали лишь на простецов, на их незнакомые с миром Сумерек наивные умы, но Вадим уже не знал, так ли оно на самом деле. - Не часто на таких вечерах можно увидеть подобных вам. - Я знаю, - улыбнулась баронесса, и тут же ее улыбка стала опасно хищной, за которой околдованному Вадиму не увиделась холодность. Она болезненно сощурилась от света, стоило им пройтись рядом с раскидистым канделябром с зажженными свечами, и Вадим спешно увел свою партнершу в сторону. - О вас много говорят, - мурлыкнула Камелия, не нарочно копируя его собственный тон, обычно охмуряющий восприимчивых на комплименты дев. Вадим почувствовал некоторую беспомощность, которая, должно быть, заставала попавших в ловушку мышей, когда Камелия очертила миниатюрным пальцем позолоченную пуговицу на его мундире. - Позвольте, я угадаю: много хорошего? - Ах, поручик. Если бы. - Она прильнула к нему, приподняв голову, чтобы не задеть шляпой, и посмотрела прямо в глаза. Вадим вдохнул запах ее легких цветочных духов, перемешавшийся с сладким ароматом крови. - Что безбожный пьяница вы, говорят, и сквернослов. - Господь с вами, баронесса! Моя речь чиста, как горный хрусталь, а звенит покраше бокалов из оного. Камелия рассмеялась, смех ее эхом облетел залу, привлекая внимание других танцующих, и вернулся обратно, едва не оглушив. - А обольститель вы, прямо сказать, легендарный. - О том у вас на почве слухов сложилось представление или сегодня мой счастливый день? Баронесса хмыкнула, резво выпутавшись из его рук. Вадим отступил назад, уже собираясь извиниться, что ненароком обидел ее, но та со сдержанным интересом склонила голову, пронзая его взглядом светло-зеленых глаз. - Когда-нибудь, поручик Баневский, - она улыбнулась, криво изгибая уголок накрашенных красным губ. - Да не сегодня. Откланялась и была такова. А Вадим еще очень долго растерянно глядел ей вслед.

***

Он перечитывает сонеты Шекспира и наизусть цитирует Байрона, расхаживая по своей усадьбе перед зеркалами и пугая слуг длинными стихоплетными монологами. На балах исправно появляется, но от азартных игрищ, питья и новых знакомств отказывается. - Что же вы так, поручик? - хихикнула как-то Камелия, когда Вадим вежливо уклонился от предложения распить французского вина. - Желаю остаться в здравом уме, - ответил он, ухмыляясь. Добавлять "При общении с вами" толку было никакого, баронесса прекрасно умела читать между строк. А приезжие гости охали и ахали, наслышанные о его во всех смыслах ненасытности, понимая, что воочию они данного безобразия так и не увидят. Катерина ликовала, решив, что ее друг взялся за ум, но узнав причину его перемен и мук сердечных, ужаснулась. - Ты из-за нее? Одумайся, глупец, оно того не стоит. - Ты не понимаешь! - Вадим восторженно всплеснул руками. - Она - луч солнца в этой непроглядной череде серости. - Так уж и луч. - Катя тревожно обмахивалась веером. - Стандарты у ней высоки безмерно, только и всего. А ты повелся! Стелешься ей под ноги как ковры персидские, а она тебя туфлями своими отхаживает. - Камелия - умна и прекрасна. Словно львица среди стада овец, нигде я такой не видывал, - продолжал он одухотворенно, потряхивая книжкой с изречениями какого-то древнего философа. - Ну и что, что стандарты высокие? Оно разве не признак эрудиции? Ты бы ее греческий только слышала, не говорит - поет соловушкой! - Раз уж она львица, то ты - баран. Она же тебя проглотит и ни ножек, ни рожек не оставит. - Катя присела к нему, складывая веер, и заглянула в лицо. - Я знаю, ты в отчаянии, - сказала мягко, - уже и не мечтаешь своего человека встретить, но прошу тебя, заклинаю, друг мой, оставь о ней мысли. Не та она, говорю тебе. Вадим долго всматривался в глубокие синие глаза своей Катеньки и не находил в них ничего, кроме искреннего за него переживания. - Дура ты, - сказал он. Катя выпрямилась, оправила платье и с присущей девушкам грацией наотмашь ударила его по лицу.

***

Гриша к его новому увлечению отнесся с обычным для себя ехидством. На Катеринины ворчания и причитания отвечал только: "Чем бы дитя не тешилось". Вадиму подобное толкование собственного поведения, к слову, не слишком-то нравилось. Да только некогда ему было возмущаться и устраивать скандалы. Его один цветочек заждался. Говоря откровенно, Камелию тоже нельзя назвать такой простой. Она была умна - чертовски, прямо-таки дьявольски умна, что было ясно еще с их первой встречи. И вместе с тем обладала твердым чувством собственного достоинства и гордостью, проскальзывающих в каждом ее царственном движении. Вадим глаз от нее оторвать не мог, не мог налюбоваться. И понимание, что этой красотой, как и своей собственной, он сможет упиваться вечно, приносило невероятное счастье и умиротворение в его беспокойный ум, поскольку Камелия отвечала ему взаимностью. Это был долгий и сложный путь, не лишенный, однако, в высшей степени романтичности. Он состоял из подлунных прогулок глубокой ночью, обмена двоякими шутками на всех известных им языках, злостным высмеиванием человеческих пороков и возведение своих демонических сущностей в абсолют. И еще поцелуями. Поцелуями где придется, ничем не прикрытых от посторонних глаз, ибо ночь ничего не скроет. Какой-то не поддавшейся любви частью своего разума Вадим радовался, что постель они решили разделить не у всех на виду. Он читает Камелии стихи, держит ее руки у сердца и клянется в вечной любви, а та смеется от всей души и всякой любопытной барышне говорит: "Да, это я - та самая необыкновенная, что укротила охочего до дикостей бунтаря". А потом происходит то... к чему все изначально, должно быть, и шло.

***

- Никто не любит нас, Пьер, - уныло заключил Вадим заплетающимся языком, описав бутылкой горячительного дугу. - Никто. Господь свидетель - от жизни только любви хотел, знаю, наворотил всего, но такое? Чем небеса так прогневал? Пьер сочувственно поскулил, глядя в ответ большими грустными глазами. Вытащил из ведра за зеленую ботву морковку, бросил Вадиму на колени и прижался мордой к его щеке, протяжно выдохнув. Будто говорил, мол, не печалься, друже. Вадим поскреб по шее своего серого в яблоках рысака и вздохнул. - А как у тебя на любовном фронте? Красотка из Ганновера все еще не обращает на тебя внимания? Пьер дернул ухом и тоскливо взглянул в сторону стойла с золотисто-бронзовой кобылкой. - Как вы там, фройлен Гретхен? Не скучаете? С раздраженным ворчанием кобылка отвернулась к окошку, позволяя лунному свету расплескаться по гладкой шкуре. Весь ее вид так и говорил: "Шли бы вы отсюда оба!". Вадим невесело посмеялся. - Тоже не густо, как погляжу? - Пьер пошуршал копытом по соломенному настилу. - Сказать по секрету, дружище, они все стервы. Гроша ломаного не стоят. Ты для них через себя переступаешь, а они тебе в душу плюют. Возлежащий на тюке сена рыжий кот тихо мявкнул и принялся лениво вылизывать переднюю лапку. - Ох, Аркаша. И ты тут. Ангорская киса, кажись, и тебе от ворот поворот дала, верно? Как ее там, Герцогиня? Кот глянул на Вадима снисходительно, отряхнул усатую мордочку, а в глазах его так и читалось: "Идиот. Какой же идиот". - Ага, - согласился Вадим, сделав глоток жгучего пойла и поморщившись. - Тот еще. Сейчас бутылек прикончу и будет у нас содержательный диалог. Дайте только сигарку прикурю... ...Конюшня полыхала ярко. Вадим хоть и стоял на довольно приличном расстоянии, все равно мог чувствовать лицом жар от ее пламени. Аркаша на его руках с тем же царским безразличием рассматривал огонь и ноль внимания проявлял к сидящим на его плечах мышам. В птичьем гнезде, гордо венчавшем Вадимову голову, завозились сонные птенцы. - Поручик! - кричал их конюший. - Ну как так-то?! Заладили трутницы на конюшне жечь, там же сено везде! Третий раз уже за месяц! Имейте совесть! С несколькими молодыми парнями он пытался сгрести в кучку вызволенных из огня лошадей, которые, под предводительством разозленной фройлен Гретхен, целеустремленно старались покинуть зону катастрофы. - Эх, вы, поручик! Вадим растерянно взглянул на стоящего рядом Пьера. Рысак постриг ушами, а потом зачем-то медленно облизал ему лоб длинным языком.

***

- Блядина она! Страшная как смерть! Страшная и тупая! - бесновался Вадим, стуча по столу стаканом. Сидящие рядом пьяные мужики кивали и соглашались, подливая ему какую-то пенистую коричневую жижу. Катерина поморщилась, ужасаясь шлейфу алкоголя и безнадежности, пропитавшему каждый угол мрачного кабака, и поплотнее куталась в свое меховое манто. - Думаешь, так лучше? - спросила она у Гриши. Тот нахмурил брови. - Всяко лучше, чем если бы он у себя в постели лежал и корни пускал. Или конюшни жег. Он, конечно, не нарочно, но все-таки... - И долго нам за ним ходить, в питейных отлавливать? - Покуда не успокоится, бес. Вадим не успокаивался. Кричал, визжал, брюзжал на всех языках, какие мог вспомнить, пока его собутыльники пялились на него глазами по пять копеек. А потом, видно, ему наскучило просто так воздух сотрясать - стал песнопения церковные на латыни выть. - Батюшки, - охнула Катя, приложив руку к сердцу. - Ну все, допился.

***

Вадим ждал, пока вскипятится чайник, и наблюдал за парой подростков, очень бурно выясняющих отношения прямо у него под окном. Лучше бы книжек почитали. После тревожного свиста чайника, он, совершенно забыв о волшебной силе, которой можно было и поезд сдвинуть, и ковер почистить, налил в чашку кипятку и туда же бросил сахар. - Так ты какими судьбами здесь? - спросил он у Кати, обернувшись. Катерина довольно хмыкнула, принимая голубую с пчелкой чашку. - Решила проведать, как ты тут, и зверька твоего ручного заодно. Вадим закатил глаза, присаживаясь за стол. - Александр не зверек. - А по телефону хвалился, что котика еще одного завел. - Да уж, - Вадим улыбнулся, задумчиво почесывая щеку. - Котика. Он подумал о том сонном голубоглазом котике, сейчас занимающем его диван в гостиной на пару с другим, посвирепей. Несмотря на внешнюю неприступность, Вадим с течением времени все больше укоренялся во мнении, что любовник ему попался кошмар какой жадный до ласк. Саша, разумеется, вслух ничего не говорил, но ему и не нужно было - выражение его лица говорило само за себя. Да и Вадима он в это плане не обделял. Пыхтел, краснел и заикался, конечно, но пожеланиями интересовался. - Ну так как ты? - Катя сжала его руку, вырывая из приятных мыслей. - Честно? - Вадим проморгался, глядя прямо перед собой. - Я немного в ужасе, кажется. Чувство такое, как будто в колодец упал. Настолько быстро и крепко он влез в эти отношения, что понятно стало - небеса над головой можно рассматривать до конца времен, а выбраться уже не получится. - Очень уж ты из-за него заморочился, - подтвердила Катерина. - И со свиданием, и с подарком на день рождения. Затея себя окупила? - От и до, поверь мне. Катерина все еще не отпускала его руки и, прищурившись, внимательно высматривала что-то у него на лице. Вадим слегка забеспокоился. Все же, его друзья были слишком хорошими, чтобы всерьез встать у него на пути к своей любви, если уж та им не приглянулась, но вражды, пусть и тихой, между самыми дорогими нелюдьми лицезреть как-то не хотелось. - Ты слишком влюблен, - выждав драматичную паузу, за которую Вадим успел надумать себе черте что, сказала Катя. - Я просто волнуюсь, чтоб ты знал. Я тебя таким видела только, ну, в тот раз. Вадим пренебрежительно фыркнул. - Это было сто лет назад, я не стану плакать, если ты назовешь Камелию по имени. И вообще, это... Это все по-другому, понимаешь? И дело даже не в конфликте между нашими видами и неприятием нас в обществе, от чего кажется, будто мы в "Ромео и Джульетте". Надо признать, это приятная изюминка, но от такой драмы быстро устаешь... - Ты заговорился, - с ехидцей осведомила Катя, залпом опустошив половину чайной чашки, а потом, смягчившись, понятливо кивнула. - Он не похож на тех ребят, которые обычно задирают нос. А на львицу - тем более. Вадим посмеялся, встал и поманил ее за собой пальцем. Они тихо вышли в коридор и выглянули из-за арки в гостиную. На диване, щуря сонные глаза в телевизор, сидел Александр и ложкой ел клубничный йогурт. Маршал Мурков сидел рядом с ним на подлокотнике, заинтересованно дергая кончиком хвоста. Саша, видно, увлекшись происходящим на экране, не донес ложки до рта, и розоватый сгусток йогурта смачно шлепнулся на его свитер. С протяжным "Бля-я-ять" он принялся его слизывать, морщась, когда на языке оставались жесткие шерстинки. - В нем, когда оружия не держит, - поделился Вадим шепотом, не отводя от Саши взгляда, - грации как у тюленя. Так бы и затискал, сил моих нет. - Однозначно не из высшего сословия. Они с Катей обменялись понимающими взглядами и вернулись на кухню. - Итак, ты довольна? - Ну не знаю, не знаю. - Катерина приняла серьезный вид, но едва сдерживаемая улыбка в уголках рта ее выдавала. - Мне бы с ним потолковать с глазу на глаз, только он меня боится как огня. Вадим вспомнил Сашу, враз побледневшего, стоило ей объявиться на пороге, и пробормотавшего что-то про то, что он не хочет им мешать, чего он будет с ними сидеть, и вообще там "Ранетки" скоро начнутся. - Интересно, с чего бы это. - Катерина только пожала плечами. - Да и не нужно ему ничего объяснять, сам все понимает. Зачем лишний раз мальчика смущать? - Это только твоя прерогатива, да? - Естественно. Он проникается этим комфортным молчанием, прикрывая глаза и грея спину в проникающих из окна лучах солнца. Катерина постукивает ногтем по чашке, задумавшись о чем-то. Оклик из гостиной возвращает его на землю. - Вади-им! - Аюшки? - Там "Снимите это немедленно" началось! Он неторопливо встает из-за стола, уперев руки в столешницу. - Как видишь, в мире есть вещи, которые требуют моего сиюминутного внимания. Катя прыскает со смеху, допивая чай, но ничего не говорит. Только когда уже выходит за порог, тихонько просит: - Будь благоразумен. Вадим, который увяз во всей этой сумеречной кутерьме по самое не хочу, который, в отличие от прошлого раза, не ослеп и прекрасно осознает, что к чему, который сделал неутешительный прогноз по поводу этого всего, лишь проигрывает бровями и отвечает: - А у меня разве бывало иначе? Когда он возвращается в гостиную, Саша, растекшийся по дивану, едва держит глаза открытыми, но все равно улыбается при виде него. - Она уже ушла? - бормочет он, когда Вадим поудобнее укладывает его голову себе на плечо, а то шея ведь будет болеть. - А я не попрощался. Нехорошо. - Уверен, она не в обиде. Он легонько царапает Сашину спину, зная, как ему это нравится, и показывает язык недовольному таким раскладом коту. А потому что нечего было обои драть. Не ты сегодня хороший котик, Маршал, тебе милостей не положено. - Хочешь, я тебе кровать расстелю, поспишь немножечко? - спросил Вадим, невесомо очертив пальцами линию его скулы. Александр протестующе замычал, однако, уже с закрытыми глазами. - Я обещал с тобой посидеть. Удивленный таким рвением исполнять обещанное, Вадим сочиняет длинную речь, в которой всяческими метафорами ставит Сашино моральное и физическое здоровье превыше прихотей каких-то там старых колдунов, а когда собирается ее произнести, понимает, что тот уже спит. Спит крепко и спокойно, собственнически перекинув через него ногу. - Это последний танец, товарищи, - говорит Вадим портретам Ленина, Сталина и Жукова, сотый раз думая о, смотри, Маршал, твой тезка, как делал всегда, когда слишком сильно погружался в раздумья. - Больше никогда. Печень у меня, быть может, еще выдержит, но сердце - на раз два хлопнется, прости Господи.

***

Катины слова насчет непохожести его предыдущих серьезных пассий напрочь застревают у Вадима в голове. Тогда он решает провести небольшой следственный эксперимент, впрочем, прекрасно понимая, что вразумительных результатов он не добьется. Он читает Саше несколько романтичных хокку на оригинальном, японском языке, сидя перед ним на коленях и трепетно сжимая руки. Саша, весь помидорно-красный, на интуитивном уровне понимающий, о чем идет речь, настороженно хмурится и со сдерживаемой паникой смотрит в ответ, будто Вадим превратился в медленно тикающую бомбу. - Э-э-э, типа. Ну, - красноречие покидает Александра, как и всегда, в самый важный момент, - красиво. Вроде бы. Ты бы сказал, я руну Знания Языков бы начертил. А так, ну... я не особо разбираюсь. - Он смущенно почесал затылок. - А кто это написал? - Бонтё Нодзава, - ответил Вадим. Саша, со всей присущей ему серьезностью, говорит: - Будь здоров, - добавляет: - Ты не простудился случаем? Я ж говорил, не надо под дождем гулять, будешь потом сопли жевать. Вадим растерян настолько, что даже не смеется. Просто моргает оторопело, мотнув головой. Потом вскакивает, валится на кровать и сворачивается в клубочек, славя свою смуглую кожу и что румянца на ней не углядеть. Саша принимает его действия за обиду. - Ну прости, - просит он тихо, садясь рядом и осторожно касаясь его руки. - Пожалуйста, только не злись. Ты же знаешь, я света белого не видел, ну. Дурачок дурачком. Вадим бы сказал ему, что не в этом дело. Что просто давно никто не справлялся о его самочувствии и так рьяно не следил, чтобы он не болел. Но он молчит. - Я там пельмешек купил. Будешь пельмешки? - Какие? - Останкинские, - говорит Саша с надеждой в голосе. Вадим сворачивается в клубочек поплотней и бурчит: - Буду.

***

- Вот такая, значит, мода была раньше, - говорит Вадим, внимательно рассматривая свой расшитый непотребствами ментик, вернее, его реставрацию, в зеркале. Наряд пыльный и облезлый, вдоволь подъеденный временем, но по-прежнему красивый и придающий изысканный вид. Саша хихикает в кулак. - Ты смешной такой в этой штуке. - Смешной? - Вадим оборачивается, всколыхнув золотистые эполеты. На глаз прикидывает ширину Сашиных плеч и зовет: - А ну-ка иди сюда. Саша, удивленный, не двигается с места. Вадим подходит к нему сам, поднимает с кровати и вручает ментик. Потом, подумав, идет к шкафу и в бездонном пространстве - серьезно, в его шкафу поместятся две Нарнии, если не три, - отыскивает остальную часть парадного облачения. Выдает портки, сапожки, поясную портупею, правда, без сабли, и белые перчатки. - Надевай давай. - Я? - Саша недоуменно хмурится. - Мне-то зачем? - Надевай, кому сказал. Саша кривится, но послушно стаскивает с себя потрепанный свитер, чей вид старому ментику явно позавидует. Заметив, что за ним пристально наблюдают, он краснеет и цедит сквозь зубы: - Ты так и будешь смотреть? Отвернись. Вадим грациозно присаживается на мягкий пуфик и подпирает голову рукой, собираясь созерцать чудеснейшее из чудес. С намеком шевелит пальцами, без слов говоря, что так или иначе Саша в наряде все же окажется. Саша вздыхает и возвращается к своему занятию. Натягивает брючки-портки, слишком узкие для его мускулистых ног, осторожно застегивает ментик на все пуговки, вдевает ноги в сапоги. И вот уже перед Вадимом не абы кто, а юный кавалерийский офицер. Критично Александра оглядев, он выдавливает немного геля для волос, растирает между ладонями и со знанием дела зализывает его встрепанную прическу, предварительно сделав кривой пробор. Поправляет золотистые шнурки и подозрительно щурится, потому что чего-то его голубоглазому поручику не достает. - А ну смирно! Руки по швам! - рокочет он. Саша в момент расправляет сутулые плечи и приподнимает подбородок, оказываясь с Вадимом почти что одного роста. И краснеет еще сильнее, бегая лихорадочно блестящим взглядом по его лицу. Вадим довольно мычит. Они эту штуку с приказным тоном еще опробуют. Уж обязательно. Он отошел на шаг назад и аж загляделся. Ничто Сашиного вида не портило, даже очевидная принадлежность облачения к совершенно другой эпохе. Черные сапожки блестят на носочках, ни один изгиб сильных ног под тонкой тканью не укрылся, а голубой цвет ментика выгодно подчеркивал его глаза. Как там Ржевский говорил? Милее голубого нет? Ну воистину, хмыкнул Вадим. Он провел пальцами по губам, опасаясь, как бы там слюней не натекло. Александр смотрел с обезоруживающим безмолвным восторгом, словно не он тут стоит и всем своим видом так к рукам и просится. Красивый, статный, ладный, как статуэтка. - Почему тебя нельзя насовсем у себя оставить? - вздохнул Вадим, заправив его выбившуюся из прически угольную прядку за ухо. - Я бы тебя на полочку поставил, доставал бы и трогал, когда вздумается. - Да меня, - Саша облизал губы, - и так можно. Трогать. Вадим широко улыбнулся, поднял на него глаза, а потом опустил обратно на пуговицы, подцепив одну ногтем. - Можно. - И, ну. Я в кровати лучше смотрюсь, чем на полке. Вадим хохотнул на это, сделал шаг вперед, вынуждая Сашу отступить к кровати. Уже собрался было поцеловать, как вдруг вспомнил что-то, отстранился и снова его оглядел, уже по-другому. Эти глаза-небеса, полные обожания, милый румянец, нежную улыбку. Подумал, что лет сто назад, - да какой там, больше, - он мимо такого мальчика бы не прошел. Более того, подошел бы к нему первым, из-за цвета глаз и волос, да только ушел бы тут же и оставил бы ни с чем. Саша чуть склонил голову на бок, словно пытаясь прочесть его мысли. Или, подумал Вадим, может, и не ушел бы. Остался, если бы пригляделся внимательней. Но, собственно, вот и стоит перед ним олицетворение всего в его жизни хотения. Стоит и хочет его в ответ. Прежде чем наконец-то соединить их губы в поцелуе, Вадим решает не отступать от традиций и цепляет пальцами портупею, тянет игриво: - Ах, поручик!..