Weakness

      Пламя пожирало его.       Кожа плавилась, уродливо обугливаясь, сползая, и тянулся тошноворотный запах палёного мяса, не желавшего принимать огонь.       Бакуго не мог пошевелиться.       Огонь застревал в глотке и продирал плоть своими жгучими языками – скользил глубже и разливался по всему телу, по нервам импульсами боли. Он хотел кричать – изо рта вырывались пары серы, дым, язык едва ворочался, обожжённый и распухший, связки лопались, словно тонкие нити. Кацуки едва мог издать сипение и хрип.       Пламя выжигало ему глаза.       Весь мир выгорал, воспламенялся дикой необузданной вспышкой и рассеивался, стоило ему только протянуть руки. Край горизонта размывался огненным бликом и мгновенно превращался в серую труху пепла. Кацуки пытался удержать взгляд, зацепиться за любую деталь – всё скрывалось под хлопьями потухшего мира.       Ни неба, ни земли.       И никого не было рядом: ни криков, ни взрывов, ничего. Только потрескивание его сгораемых костей.       Пламя забрало плоть, звук, глаза и кислород.       Дым оседал чёрной плесенью в легких, отчего ему хотелось бить себя в грудь и натужно кашлять. Тело отказывало, и Бакуго чувствовал себя тлеющей спичкой.       Он обратился внутрь себя и закричал, просыпаясь.       Виски болели – голова раскалывалась на части, боль стискивала мышцы, отчего он мог только жадно дышать спертым воздухом в комнате. Забыл проветрить перед сном.       Феерически тупая ошибка.       Бакуго отрыл пачку обезболивающего и проглотил несколько штук. Чудо-девочка говорила, что это обычная мигрень, связанная с большим количеством стресса и его повышенной эмоциональностью. Про череду отвратительных ебнутых снов он молчал, сжимая и разжимая кулаки, чтобы отвлечься от гудящего набата в голове.       Иногда боль помогала ему: вырывала из огненного ада снов, чтобы он принял лекарства и заснул беспробудно, падая в черноту закрывшихся век.       Чаще всего она застилала глаза, перемешивалась с яростью, гневом, раздражением и держала Кацуки на коротком поводке.       Мешки под глазами больше. Синяки темнее. Использование причуды летело в ебеня.       Если он сейчас допустил бы мысль, как он жалок, то боль накинулась бы на него с новой силой, вгрызлась в позвонок и сожрала его потроха. Это чувство находилось на периферии сознания, и Бакуго, надев толстовку и спортивные штаны, спустился вниз, чтобы подышать свежим воздухом.       Таблетки уже давали эффект – перед глазами всё прояснилось, и банка холодной газировки помогала в этом.       Кацуки знал неприметную лавочку около их общежития, которую не просматривали камеры.       Щелчок. Затяг. И выдох.       Ему тысячу раз говорили в медблоке говорили о том, что нельзя принимать больше двух таблеток за раз. Но тогда боль уходила медленно – а сейчас, спустя пятнадцать минут, пока он брал газировку в автомате, это раздражающее выкручивание его мозгов ушло. И можно было спокойно покурить.       Спустя два года мир смирился с уходом Всесильного и ждал нового символа спокойствия и надежды. Злодеи наседали, чертов Деку успел переломать все кости в своем организме, в нескольких больницах учеников Юэя уже узнавали и смотрели жалостливыми взглядами.       Сраный Альянс злодеев.       Сраный Деку.       Сраная мигрень.       Кацуки потушил бычок в банке, где оставалась газировка, и выкинул в мусор. Так и с ненужными мыслями. Вышвырнуть и забыть. К сожалению, некоторые из них приедались и неимоверно злили.       Он вздрогнул. Позади общаги раздался сдавленный стон. Конечно, это могли быть Мина и Киришима, которые не могли сдерживать свои гормоны, но ебаться на улице, чуть ли не под камерами – это что-то новенькое.       Эйджиро, конечно, был его другом, но не настолько спятившим.       В правом виске опять закололо – и хрен Бакуго заснет под их несдерживаемые стоны. Обойдя общежитие, сжав челюсти, он готов был уже разразиться тирадой в стиле Ииды, но вырвалось нечто другое:       — Какого хера?!       Урарака Очако ещё раз смачно покрыла его кеды порцией блевотины.

***

      В космосе не было ничего.       Она беспомощно пыталась отменить свою причуду, но её медленно и неумолимо уносило вверх. Мягко и нежно.       Тело ломило от холода: он просачивался в кожу острыми иглами, до судорог, вырывался паром из посиневших губ и успел сковать до черного обморожения конечности. Урарака не могла пошевелить ими, не могла повернуть головы, будто этот чёртов холод хотел только одного, чтобы её взгляд был обращен в бескрайнюю тьму космоса.       Ничего не могла.       Лёгким было больно – кислорода становилось всё меньше и меньше, давление понижалось, закладывало уши, и звук исчезал. Очако становилась невесомой. Бестелесной. Она не теряла сознание, будто что-то неведомое хотело, чтобы Урарака прочувствовала всё до конца. Не помогало жмурить глаза, кричать: её нутро наполнилось болью и потонуло в нём.       Урарака хотела плакать. Слёзы ледяной коркой осели на щеках и жгли, вгрызаясь инеем в кожу.       Космос ждал, безучастно глядя на неё россыпью галактик, чтобы разорвать на мельчайшие кусочки.       Тишина. Вакуум. Страх.       И в миг, когда всё было за гранью невыносимого ужаса и боли, сожранная холодом, без единой молекулы кислорода, Очако проснулась и почувствовала, как к пересохшему горлу подкатывает тошнота. Еле натянув спортивные штаны, забыв про уличную обувь, она понеслась на улицу.       Ей не хотелось касаться холодного кафеля в санузле, лежать на нем потом и стараться приходить в себя.       Свежий воздух всегда помогал отступить этим ужасным приступам, что преследовали её уже несколько месяцев вперемешку с этими безумными снами. Главное – это дышать, не думать о рвоте и не шевелиться пару минут.       Урарака знала, что позади общежития нет камер. Ну, почти нет. И не выходили окна комнат ни одного из одноклассников. Никто не мог найти её.       Перевести дух, закрыть глаза и равномерно дышать животом, чтобы желудок перестал сокращаться болезненными спазмами. Иногда ей советовали высоко держать голову и смотреть наверх. В небо.       Сейчас это вызывало ещё большую тошноту.       Поэтому она осела, облокотившись об стену спиной, и крепко сжала руки.       Вдох. Выдох.       Как Очако ненавидела это чувство. Потому что не имела право жаловаться – это самое меньшее из проблем со здоровьем, что испытывали будущие герои из её класса. Живо представились все увиденные ею раны Изуку, Ииды, Асуи и других, и она не смогла удержать содержимое своего желудка.       После минутного дрожания, небольших стонов и спазмов первой мыслью её было о том, что обещали сегодня ранним утром сильный ливень, и всю рвоту смыло бы. Опираясь левой рукой об стену, она попыталась встать, как послышались громкие шаги, и от испуга споткнулась и упала на колени, снова выплевывая остатки ужина и чая.       На чьи-то кеды.       Урарака подняла голову и увидела матерившегося злого Бакуго.       И её снова стошнило.

***

      — Это было про охуенно мерзко, — Кацуки выкинул свои кеды в мусорку, — почему ты не могла проблеваться в туалете? Или сдохнуть?       Она тяжело дышала. Спазмы ушли, а во рту был противный раздражающий вкус собственной рвоты.       Действительно омерзительно.       — Лучше помолчи пока, Бакуго, — Урарака лежала на скамейке, закрыв лицо руками, — ещё раз прости за кеды.       Он не отвечал. Стыд, смущение расшатывали её нервы, и Очако старалась не заплакать. Нет, Кацуки никому не расскажет. Просто в очередной раз она была слабой. Как тогда, на фестивале в первом классе старшей школы.       До сих пор Уравити не могла назвать себя сильным героем. Полезным. Тем, кто правда нужен этому миру в такое неспокойное время.       — Эй, убери руки, круглолицая, время умываться, а то от тебя пасет, как от бомжа, —открыв глаза, Очако поднялась и робко взяла протянутую им бутылку воды.       — Про бомжа было лишним.       — Просто скажи спасибо и заткнись.       Бакуго смотрел, как она умывала лицо и прополаскивала рот, и закуривал. Да, это было неприятно. Но у Очако был вид точно такой же, как и у него: изнуренный, вымотанный и уставший.       Только у него ебучая ночная мигрень, а неё вечерние проблевоны.       — Спасибо, — она задышала спокойнее и попыталась встать, но ноги подкосились, и Урарака снова рухнула на скамью. От запаха сигареты опять замутило.       В третий раз перед Бакуго её стошнить не может.       — Сиди ты, дурында, — он сжег бычок в ладони и стряхнул пепел, — а то тебя в медблок тащить придется, а мне это вхуй не всралось.       Кацуки не был злым. Он был честным, импульсивным и гордым, жадным до боя и величия. И разговаривать нормально ни с кем не умел. Как его выносил Киришима было непостижимой загадкой для Очако. Да ещё и курил.       — Я отдам деньги за воду и кеды, — на эти её слова он ухмыльнулся. Бакуго не джентльмен, он не будет говорить, что всё в порядке и ничего не нужно отдавать. Просто возьмет и проорёт про размер кед. Оставалось надеяться, что они не были из какой-нибудь лимитированной коллекции.       — Да забей.       Урарака удивленно уставилась на него. Послышалось?       — Ты в тапочках разгуливаешь, откуда у тебя лишние деньги на кеды? — он рассмеялся и издевательски улыбнулся так, что, недолго думая, она сняла тапок и швырнула в него.       Мимо, конечно же.       — Я пошутил, ёбанный ты стыд, чего тапками разоряешься? И не пали это место без камер никому. А я не буду пиздеть о твоих вечерних позывах.       — Ты никому не скажешь, — Очако улыбнулась ему, — иначе я сниму второй тапок и пришибу тебя, как дурацкого таракана.       Кацуки цыкнул.       — Не пытайся даже ругаться. Ты выглядишь очень смешно, — неожиданно он присел перед ней на корточки, повернувшись спиной, — забирайся. Только если опять затошнит, то предупреди. А то убью.       Она подозрительно уставилась на него, немного покраснев. Бакуго решил сделать её должницей ему по гроб жизни?       — Я больше предлагать не буду – или на скамейке подыхай тут, или в своей комнате.       Отходить было лучше в своей комнате, поэтому Урарака неловко обхватила его за плечи и едва слышно охнула, когда он подхватил её под ноги, и бодро понес к общежитию. Спина его была горячая, уютная – она старалась не задремать, пока Кацуки тащил её. Хотя сигаретный запах раздражал до невозможности.       — Слезай, — Очако буквально впихнули в комнату и шумно закрыли дверь. Бакуго ушёл, а тепло осталось.       Это была странная ночь.