Волк и теленок

Идти было нудно и холодно. Лаки мерз. Штаны «в шагу» снова склеились, но по сравнению с ночью это была ерунда. Сильнее его донимали беспокойство и голод. И Присцилла, постоянно теребящая его на ходу, как котенок занавеску. Когда Лаки стало казаться, что его вот-вот всухую вытошнит от собственных мыслей, скрипа снега под башмаками и бесконечной череды сменяющих друга друга сосновых стволов, сосны кончились. Впереди простиралось поле, испещренное кочками пней. За вырубкой виднелись строения – не какая-то жалкая хижина, а целый хутор. Кладовые, пристройки, сараи, навесы над бревнами, загоны для скота и большой хозяйский дом. От запаха дыма ему захотелось заплакать. Они наконец добрались. Он довел их. Лаки поправил перевязь и положил руку на плечо девочки: – Идем, Присцилла. У человека, открывшего им дверь, были голубые глаза, кудрявая рыжая борода и безграничное удивление на обветренном лице. И никакой вони, присущей альфам, о чем Лаки с огромным облегчением и сообщил, вызвав у человека громкий смех. Он выслушал сбивчивое приветствие и покачал головой: – Бродячие омеги! Ну и ну! Далеко же вы забрались, чтобы просить милостыню! Будь Лаки чуть менее измотан, он бы оскорбился, но вместо этого представил, как они сейчас выглядят – полубосые, полуголые и замёрзшие. Как нищие побродяжки, колядники. И подумал: ну и хрен с ним. За миску горячей похлебки для себя и Присциллы он бы сейчас и псалом спел, и сплясал бы. Куда большее смущение он испытал, когда человек, посторонившись, чтобы пропустить их в дом, втянул носом воздух: – Сынок, ты вроде уже взрослый парень, чтобы расхаживать таким поросенком. Разве омеге прилично заявляться в таком состоянии в чужой дом? – Простите, – пробормотал Лаки, вспыхивая от стыда и от злости, как сухое сено. Он осмотрел длинное помещение, пахнущее свежеструганным деревом, задняя часть которого была определена под спальные альковы, и глубоко обзавидовался. Похоже, здесь не ютились вповалку на одной лежанке, не топили по-черному, не сражались с мышами за последний кусок хлеба. – Приличная омега, конечно, предпочтет замерзнуть в лесу. Я здесь не задержусь. Я только хотел попросить присмотреть за моей спутницей. Она больна и она девочка, не хотелось бы, чтобы она пропала, пока я... – Сядь-ка на лавку, сынок, – со вздохом сказал человек и поставил на стол большую миску дымящейся каши. – И поешь. Потом смажешь лицо жиром, у тебя руки и щеки обморожены. Я просто переживаю, как бы ты не попал в беду, вваливаясь так к чужим людям. Сейчас можешь быть спокоен: у нас трудовое братство, специально не берем к себе альф, чтобы не лезли командовать. Омег здесь не тронут. Все время, пока человек говорил, Лаки несколько раз пытался его перебить, но стоило открыть рот, как его тут же предательски заливала слюна. Плюнув на все объяснения, Лаки бросил меч на лавку и, подвинув к себе миску, стал есть, обжигаясь и подбирая пальцами падающие крошки. Он мог бы сейчас и руками ее есть, эту кашу. Мог вылизать миску языком. Было горячо и очень вкусно – прямо до слез. – Присцилла! – позвал он, спохватившись, и обернулся. Присцилла, смирно сидевшая у печки, ответила ему преданным взглядом. – Давай же, надо поесть! – с набитым ртом приказал ей Лаки, и она подчинилась. Пересела на лавку и в молчании съела несколько ложек, а потом, поджав ноги, проворно улеглась на скамье, пристроив голову Лаки на бедро. Он, не задумываясь, потрепал ее по волосам. Вышло как-то само, будто кошку погладил. Человек с рыжей бородой смотрел на них с интересом. – Мы не нищеброды, – строго сказал Лаки, когда с кашей было покончено. – Я все отработаю. Могу потом дров поколоть или еще что-то. Только не сейчас – я живу на горе, и мне надо туда возвратиться, проверить, что там. Мы слышали грохот, земля дрожала... – Не дури, – нахмурился человек. – День перевалил за середину. Никто не поднимается на скалы на ночь глядя. – Но там мой дом! – Я слыхал о людях с горы. Говорили, что там поселился какой-то чернявый с отроком. Мы тут все гадали, что вы за люди такие. Не охотники, потому что не ставите силков, и не угольщики... И лес не рубите... Может, ты мне ответишь, а? Кто вы такие и чем занимаетесь? Лаки отложил ложку. Что ж, ответ для таких вопросов у него был давно заготовлен. Его придумал Ригальдо, и он же заставил Лаки зазубрить его назубок. – Мы подвижники. Несем послушание смирения и уединения, назначенное в одном из монастырей. Мы не йома, если вы беспокоитесь насчет этого. Рыжий засмеялся. – Вижу! Йома бы не сожрал столько каши. Но я посоветовал бы тебе пока помолиться здесь, в уголке. Я тоже слышал грохот и видел над склонами снежную пыль. Не знаю, что там, обвал, или лавина, или подземный толчок, а идти в горы сейчас верная смерть. – Там человек. Вдруг попал в обвал, ранен или умирает? – Да хоть два. Это северные земли, сынок. Они не терпят беспечности. Здесь помогают друг другу, но в первый черед всегда думают о себе. – Ладно же! – Лаки вспыхнул. – Я не нуждаюсь в советах, но принимаю их в обмен на помощь. Он попытался встать и обнаружил, что Присцилла мешает ему. Ее голова потяжелела, веки сомкнулись, рука с обломанными, грязными ногтями расслабленно легла Лаки на колено. Лаки растерялся. Его найденыш выглядела, как человек, измученный жаждой, который наконец-то вволю напился. – Спит, – пробормотал он. – Вот же ж странная! – Умаялась, – сочувственно сказал бета. – Бедная. А я и не знал, что с вами там девочка обитает. «Я ее тоже в первый раз вижу», – хотел сказать Лаки, но как открыл рот, так и закрыл. «Люди не любят чужих, – всплыл в его памяти голос Ригальдо. – Ты хочешь, чтобы они пришли с факелами?..» – Она очень тихая, – вместо этого сказал он и погладил Присциллу по голове. – Вы вообще ее не заметите, пока меня не будет. Присцилла, вставай! Выпусти меня! – Не буди ее, – сказал рыжий и почесал бороду. – Бери на руки и неси за мной. Сам я помочь не могу, – он поиграл левым рукавом, и Лаки впервые понял, что рукав пуст. – Деревом придавило до гангрены, пришлось отнять. Я Пьер. Пьер-кашевар, а был Пьер-лесоруб. – Простите, – потупился Лаки. Он неуклюже поднял Присциллу на руки и, сильно прогибаясь в пояснице, пошел следом за Пьером. Ножны били его под колено. Пропуская его на маленькую струганную лестницу, ведущую в «верхний» спальный альков, Пьер с насмешкой сказал: – Подвижники из монастыря таскают ли такие штуки?.. – Таскают, когда не хотят пострадать, – пропыхтел Лаки, лавируя, чтобы не зацепить ногами Присциллы за косяк. – Ведь эти земли беспечности не прощают, так? Он поднялся на чердачок и с облегчением плюхнул Присциллу на постель. – Спи, – пробормотал он, укладывая ее на бок. Присцилла тотчас свернулась калачиком, подтянув к животу голые колени, не открывая глаз, сцапала Лаки за воротник и заставила наклониться. – ...реза, – неразборчиво произнесла она и зевнула. – Вы здесь? Вы вернулись? – Я обязательно вернусь за тобой и познакомлю тебя с моим мастером, – прошептал Лаки и потрепал ее по голове. И, уже спускаясь по лесенке, услышал на улице стук копыт, лязг сбруи и шаги на скрипучем крыльце. *** Пьер был удивлен и рассержен. Заслышав его напряженный голос, Лаки поджал ногу, уже занесенную над очередной ступенькой, и привалился к стене, за которой пряталась лестница. – Зачем вылез? Мы так не договаривались! – Затем, что я голоден и замерз. Дай скорее пожрать! В пещере убийственно холодно! – Тебе нельзя здесь находиться! Ты сам рискуешь и меня подведешь! – Тебе наплевать, что я там околею, лишь бы сраное братство помалкивало! Греешь зад в тепле – и что-то не торопишься с поисками! – Ты хочешь, чтобы меня выгнали вслед за тобой, и все наши чаяния рухнули? И как тогда жить? Зима началась! Стой! Куда ты идешь, Бепо? – К печке. Есть выпить?.. До Лаки донесся скрип отодвигаемой лавки и характерный стук, с которым цепляются за мебель длинные ножны. И вслед за тем – лязг котла, чавканье, и урчащий вздох, и чмокающий звук, с которым кто-то облизывал пальцы. Лаки не видел пришлого человека, но отлично представлял, с каким лицом тот лопает прямо из котла. Наверное, с таким же, с каким совсем недавно объедался он сам. – Твоего коня могут заметить! – Так спрячь его и накорми, черт возьми. Он одичал ничуть не меньше, чем я. И собери нам с собой. И фуража, и еды! – Я не могу просто так расхищать запасы, кто-нибудь обязательно что-нибудь заподозрит. Лучше тебе подождать меня у пещеры. – Меня заебало ждать! Ты, небось, струсил и не ищешь слитки? Ну, так я сам поищу, пока никого нет! Услышав грохот, Лаки поморщился: шум мог потревожить Присциллу, а ему хотелось уйти до того, как она проснется. При условии, что он вообще рискнет оставить ее здесь. Он высунулся из укрытия. Парень в кожаной куртке был, несомненно, из породы говнюков, на которых Лаки нагляделся по городам, просто близнец Сида, мелкого альфы из рабонской стражи. У него были гладкие темные волосы, забранные в длинный хвост, и две блестящие серьги в левом ухе. Курточка и штаны казались красивенькими, но хлипкими, а вот меч на бедре выглядел серьезно. По крайней мере, ножны были хорошие. Парень по-хозяйски топтался по общей комнате и теснил Пьера к печке. Лавка валялась на полу. Парень перешагнул через нее и небрежно смел со стола глиняную посуду. – Бепо! – Ты обещал, черт тебя дери. Обещал помочь. Или ты на их стороне? На их, да? Вместе с ними чехвостишь меня «йомой»? Убийцей? – Я ничего не успел сделать, сынок. Труп нашли слишком быстро. Все знали, как тебя достал староста и что ты хотел лучшей жизни... – Да я никакой жизни здесь не видал, – огрызнулся, сжимая кулаки, Бепо. – Ее просто-напросто не было, в этом медвежьем углу. И не беси меня! Я тебе не сынок, жалкий трусливый хрен, который пытается усидеть на двух лавках... Лаки зажмурился. Подслушивать чужую ссору быть отвратительно. Не слушать – невозможно. – Ты жесток и нетерпелив. Подожди пару дней – и я найду тайник. Мне нельзя искать его явно. – Каждый день в той пещере меня убивает! Я там свои легкие выхаркиваю, а костер не развести – по лесам что-то бродит! Я видел как-то – похож на горного льва, но на двух ногах. Шел к озеру! Я как заприметил его – бежал до пещеры, аж пятки пылали. – Ты вроде уже взрослый мальчик, Бепо, чтоб видеть в кустах йома. Наверху, в алькове, где Лаки оставил Присциллу, что-то упало и покатилось по деревянному полу. В горнице повисла тишина, а потом Бепо гневно зашептал: – Так ты не один? Здесь еще кто-то остался? – Это не наши, – успокаивающе пробормотал Пьер. – Там побирушки. Две молодые омеги из хижины на горе. То ли заблудились, то ли убежали из дома... – И ты их впустил? Накормил, да? Утешил? Родного племянника выгнали на мороз, а ты ублажаешь двух пришлых омег? Нашел себе новых «сынков»? Шлеп! Звук пощечины оглушил. Лаки передернуло. Правая щека заныла, точно хлесткий удар пришелся по ней. Молодой говнюк, судя по всему, тоже опешил. А следом раздался характерный шелест, с которым меч выходит из ножен. – Бепо, – с горечью сказал Пьер. – Разве я заслужил такое обращение? Ведь я любил тебя, как родного сына. Вся моя жизнь, жизнь беты – в тебе! – То-то же я сижу без золота и без еды и морожу яйца в пещере под скалой! – огрызнулся Бепо. А потом – Лаки, рискнувший выглянуть за угол, не поверил глазам – плюхнулся на колени и уткнулся лбом дядьке в кожух. – Я устал. Я так не могу. Я иногда думаю: может, прийти ночью и подпалить тут вас всех?.. А потом махнуть за перевал, там собрать шайку удальцов, грабить и резать... – Ты погоди, Бепо, – еле слышно сказал Пьер. – Погоди палить, мальчик. Мы найдем тайничок старосты, заживем по-королевски. А сейчас пошли, отведем коня за сарай. Пойдем. Его слова слились в неразборчивое гудение. Хлопнула дверь на улицу. Лаки в своем укрытии перевел дух. *** Слюдяные окна в «длинном доме» были слишком тусклыми, чтобы через них что-то рассмотреть. Поэтому Лаки подождал под дверью, пока звуки голосов и звон сбруи не отдалятся и заглохнут совсем, и выскользнул наружу. Кромка леса за просекой темнела многозначительно и печально. Где-то там за ней бродили непонятные твари, сотрясающие горы и брызжущие из ран фиолетовой кровью. Дрались, охотились, убивали. Где-то там находился ушедший ночью мастер. Лаки шевельнул губами: «Прости меня. Я веду себя как неблагодарный урод, но я не могу взять и бросить эту девчонку, не разобравшись». Он обогнул дом со стороны, противоположной той, куда ушли хозяева, пробрался между пристроек и встал за углом сруба, чтобы незаметно слушать и наблюдать. – Славный мой коник, только ты один остался мне верен, – говорил Бепо, наглаживая по шее гнедую лошадь. Лошадь стояла, опустив морду в мешок с овсом, и, судя по всему, испытывала такой же голод, как и ее хозяин. – Ешь, ешь. – Не перекармливай его. – Трясешься над каждой крупинкой! – огрызнулся Бепо. – Сынок, ты дурак, – Пьер покачал головой. – Лучше нагрузи его мешками как следует. И муку бери, и окорок из погреба, и фураж, и фасоль. – Ты же говорил мне не лазать в припасы?.. – Я передумал. Пропажу можно будет свалить на омег. – Ого. А если они отопрутся? – Девчонка только молчит и улыбается – не то немая, не то полудурок. А паренек собрался обратно в горы. Пускай себе идет, раз такое дело. Я скажу братству, что накормил его от щедрот, а когда вышел, хватился продуктов. Так что нет нужды сейчас запихиваться второпях. Собери припасы и дуй до пещеры. – Соображаешь, – с некоторой завистью одобрительно сказал Бепо. Лаки слышал, как он кряхтит, закидывая мешок на луку седла. – Ты это, ищи тайник лучше. Меня ждут теплые земли, а я все замерзаю в сугробах! – Я ищу. Не волнуйся. Там должно быть столько самородков, что хватит отлить золотую статую Терезы-и-Клэр. – Кому нужны сросшиеся задами богини, когда за горами – Лидо?.. Ладно, бывай, дядька. Подслушивать дальше, в общем-то, смысла не было. Лаки получил предостаточно ответов на все невысказанные вопросы. Он подался назад, прикидывая, что же делать. Понятно, что им с девочкой было бы лучше как можно скорее покинуть хутор гостеприимного братства. Нога зацепилась за валяющуюся на земле цепь, невидимую под снегом. Лязгнуло, повалившись, пристегнутое к ней ржавое железное ведро. – Твою мать! – нервно произнесли за углом, и Бепо выпрыгнул перед Лаки, как ярмарочный черт из коробка. – Кто тут у тебя? Это, что ли, голодный омега? – Сынок! – укоризненно сказал Пьер, выплывая следом. – С гостями не так обходятся. А ты, малыш, лучше бы еще грелся в доме. Глаза у его племянника были такого же небесно-голубого цвета, круглые и невинные. А ростом Бепо не сильно превышал Лаки, но был шире и крепче, как человек, с детства участвующий в рубке деревьев. – Слушайте, отцепитесь, – сказал Лаки, осторожно пятясь назад, чтобы еще что-нибудь не повалить. – Меня ваша жизнь не касается. Я заберу свою спутницу и уйду, и больше в вашем братстве меня никогда не увидят. – Ты как-то неверно все понял... – начал Пьер, но тут Бепо выпалил с чистым детским восторгом: – Это что, меч у него? У омеги? У попрошайки? – Сам ты попрошайка, – сквозь зубы сказал Лаки. Он прямо не знал, что и делать. Ему не хотелось заходить обратно в дом, потому что там бы он безусловно оказался в ловушке. Но в доме была Присцилла. Спала себе, как ребенок. Он сам завел ее туда. Он все неправильно сделал. – Хороший меч, – задумчиво сказал Бепо. Глаза его загорелись. – Наверно, украл где-то. Я его заберу. Пьер за его спиной открыл было рот, чтобы возразить, и тут же захлопнул, как мухоловка пасть. Он привалился боком к стене и обхватил себя единственной рукой за плечо. – Отбери, мальчик мой, отбери, – помолчав, благожелательно сказал он. – Да побыстрее, а то братия придет с вырубки, как стемнеет. Я подожду тебя здесь, чтобы не лезть под горячее. – Не подходи, – напряженно сказал Лаки. – Я предупреждаю! – Детка, – сказал Бепо, вытягивая меч из ножен и описывая им небрежный полукруг. – Тебе разве не говорили, что дело омеги – рожать детишек для альф? А меч пускай носят те, у кого штаны не прилипают к жопе от страха! – Воткни в свою худую жопу то, что ты называешь мечом, – огрызнулся Лаки. – Тебе не говорили, что беты таскают меч для того, чтобы хоть как-то сравняться длиной с альфой?.. Оскорбление вырвалось как-то само, Лаки даже не успел его как следует обдумать. Он слышал много всяких таких постебушек от Заки. Заки был на них мастер, что и говорить. Странное дело, ни одна из этих похабных шуток про бет не казалась Лаки уместной, пока рядом с ним был Ригальдо. – Я обрежу твой трепливый язык, сучонок! – взвыл Бепо, наступая на него. – Смотри не порежься, – посоветовал Лаки, стараясь беречь дыхание. – Кто учил тебя драться в этом лесу? Углежог или рудокоп? – Я учил, сынок, – безмятежно откликнулся со своего места Пьер, разглядывающий их стычку. – Когда у меня еще было две руки. Не ты один прибыл в эту глушь замаливать грешки. – А, – пропыхтел Лаки. – Значит, ты не просто Пьер-лесоруб? Ты Пьер-солдат, а может быть, Пьер-разбойник?.. – Все быть может, – охотно откликнулся Пьер. Лаки засопел, взглянул в злое и радостное лицо Бепо, в обветренное лицо его дядюшки и подумал: эти беты, со всем своим владением оружием, так же отличаются от Клэр и его мастера, как отличается фальшивый берас от настоящего серебра. Он не мог объяснить, почему это так, просто чувствовал. И когда Бепо обрушил на него меч ожидаемым быстрым и грубым ударом, Лаки уклонился, развернулся, встретил его клинок и отвел в сторону. Тело выполняло заученные движения, не рассуждая, а уже следом в памяти Лаки всплывали фразы, произнесенные сухим голосом мастера: «Бей в голову!» «Лупи правой в пах!» «Последний удар всегда должен быть за тобой». «Когда заблокируешь перекрестье, достань его от души, разверни и поймай за локоть. Ты сделаешь с ним, что захочешь, но он к тебе и притронуться не сумеет». «Удар оголовьем оглушит его и бросит на землю. И не забудь поставить свой меч на его шею». Все было исполнено торопливо, неловко, но ослепительно верно. – Су-у-ка! – выл Бепо, лежа на снегу. Его губы и подбородок были в крови, во рту белели осколки раскрошившихся зубов. Когда Лаки убрал свой башмак с его горла и отошел, Бепо медленно перевернулся на живот и, шаря в снегу красными от холода руками, попытался нащупать меч. Лаки прицельным пинком отправил его клинок в сторону. – Я говорил! – напряженно и зло выкрикнул он. – Не трогайте меня! Говорил! Он был взвинчен и возбужден. Его слегка колотило. Этот Бепо, он и в подметки не годился его мастеру по технике фехтования, но он показал ему нечто другое. Желание калечить и убивать. То, чего Лаки не ощущал на тренировочных боях, зная, что мастер не желает ему зла. Здесь, на этом полупустом хуторе, среди засыпанных снегом сараюшек, он испытал ответную тягу. Это было странно. Это было дико. Это было здорово. Лаки стало тошно и страшно. Он отступил на шаг, держа перед собой меч, а потом несколько раз сильно и громко постучал рукоятью в стену дома. – Присцилла! – пронзительно крикнул он. – Присс! Просыпайся, иди на улицу! Мы уходим! – Ты... омежье говно.... – невнятно пробормотал Бепо. Он встал на четвереньки и теперь ел снег, видимо, чтобы остудить разбитый, пылающий рот. – Кто ты такой вообще... Дядька... Разберись с ним... – Ага, сейчас, – согласно кивнул Пьер, наклонился, вытянул откуда-то позади себя припрятанный прежде топор и замахнулся. – Сейчас. – Не-не-не-не! – взвыл Лаки, отступая за наполненную каким-то хламом бочку. – Что? – удивленно вылупившись на него, сказал Бепо, который не видел Пьера. А в следующее мгновение острая кромка топора опустилась ему на затылок, врубившись в гладко зачесанные темные волосы. Хрустнули кости. Лаки онемел. Бепо округлил глаза еще больше – голубые и детские, совсем ещё мальчишечьи – после чего закатил их под самый лоб. Уголки его рта опустились грустной скобой, а сам он задрожал, мелко и часто задрыгав руками и ногами. Пьер, деловито шагнув к нему сзади, уперся сапогом в спину племянника, наклонился и, хекнув, вытащил топор. И, не мешкая, повторил удар еще раз. К лезвию топора, когда он его снова поднял, прилипла прядка темных волос. – Зачем? – шепотом спросил Лаки и тут же повторил громче: – Зачем?! – Потому что времени нет, сынок, – сказал Пьер и поморщился. – Ты так хорошо начал, я думал, закончишь все быстро. А ты боишься. Уводишь удары, смягчаешь. Два раза мог ему руку отрубить и мог проткнуть шею. А все, что ты сделал – это пересчитал ему зубы. Он подкинул топор в руке и испытующе глянул на Лаки. Тот непроизвольно встал в защитную стойку и слепо махнул перед собой. – Вот веришь, я вроде как любил его сильнее, чем если бы он вышел из моих собственных чресел, но надоел он мне с этим золотом, спасу нет. Сто раз пожалел, что втянул его в это дело. Думал, все кончится тем, что или он меня сдаст, или придется прикончить его там, в пещере. А тут ты. С мечом, как разбойник. Я сперва пожалел вас, детишек, потом подумал: сил моих нет терпеть его всю жизнь. Тем паче, что золото-то давно уже при мне. Так братству и объясню: пришел Бепо нас всех грабить, сцепился с дружком, да и помер. – Я?! – тупо спросил Лаки, глядя на снег вокруг трупа Бепо, медленно напитывающийся кровью. – Я – разбойник? Да я же им все расскажу, когда они вернутся. – Нет, сынок, не расскажешь, – качнул головой Пьер-лесоруб. – Я опять все переиграл. Два мертвых разбойника лучше одного. И не маши на меня мечом. Я уже понял, что побеждать тебя научили, а вот убивать ты не умеешь. – Я научусь, – сквозь зубы пообещал Лаки, вставая в «Быка». – Ты йома? – с надеждой спросил он. – Скажи, что ты йома! Убийца! – Нет, малый. Я – Пьер-лесоруб, я... – Все йома умрут, – прошелестел за спиной у Пьера тихий голос. Пьер вздрогнул, медленно разжал пальцы, выпуская топор, и в удивлении уставился на свою грудь. Кожух на ней лопнул, пропуская блестящее острие. Пьер странно дёрнул пустым рукавом – видно, попытался достать до лезвия пальцами отсутствующей руки. – Никто не будет обижать Лаки, – строго сказала Присцилла, стоящая позади него. Она завернулась в покрывало из чужого алькова, как в плащ, а ноги по-прежнему были голые. Обмотка, которую Лаки навязал ей на правую ступню, снова развязалась. Присцилла зевнула, как сонная кошка. А потом надавила на клинок подобранного ею в стороне меча Бепо, и лезвие вошло в спину Пьера до гарды и вылезло спереди – все в красных разводах. – Никто к Лаки не прикоснется. Она толкнула раненого вперед, легко и невесомо. Колени Пьера подогнулись, он выплюнул кровь на грудь и повалился на труп племянника, слабо шевеля руками. – Надо добить, – рассеянно сказала Присцилла оцепеневшему Лаки. – Отрубить голову... – Присцилла, – подышав в сторону, с трудом выговорил он. – Он человек. У него кровь красная... – А, да, – Присцилла пожала плечами. – Все равно. Йома. Убийца. Она наклонилась и выдернула меч Бепо из спины Пьера. Лаки перехватил ее за руку, опять удивившись, какая она маленькая и сильная. – Хватит! – сказал он. И, глядя в огромные тёмные глаза, в которых, кажется, гас заходящий вечерний свет, добавил, стараясь, чтоб голос не дрогнул: – Не надо. Я сам. Он точно знал, что Присцилла не должна больше этого делать. «Он убил парня и собирался убить меня. Один бог знает, как их братство потом обошлось бы с Присциллой». Лаки вложил в безвольно откинутую руку Пьера топор. Встал над телами, мучительно соображая, как поступить, чтобы присутствия чужаков здесь никто не заподозрил. – Два мертвых разбойника лучше, чем один, – сказал он и коротко вонзил меч Бепо под лопатку лежащему Пьеру. Чтобы проткнуть и теплый кожух, и тело, ему пришлось налечь на рукоять всем весом. У Присциллы все вышло гораздо ловчее. – Мастер говорил, что человеку не победить йома, потому что мы не умеем отыскивать их в толпе, для того и нужны клеймор, – охрипшим голосом сказал Лаки. – Что ж, значит, я буду учиться защищать Клэр от людей. Таких вот, как эти. Последние отблески света на небе едва виднелись. Лаки вытянул чужой меч из тела, бросил на землю и взглянул на Присциллу. Она сидела на корточках, нюхала кровь на снегу. Подняв глаза на Лаки с мечом, потянула носом воздух и неуверенно улыбнулась. – Ты сильный, – еле слышно сказала Присцилла. – И иногда пахнешь чужим запахом. Не бетой, с которым живешь, а той, другой. Женщиной. Той, которая носит в себе запах альфы. Отведи меня к ней. – К Клэр? – удивленно переспросил ее Лаки. – Ты хочешь попасть к Клэр?.. Она ничего не ответила. *** Следовало признать: если бы не Присцилла, он искал бы очень долго. Небо подернулось темной синевой, затем совсем почернело. Воздух был тих и прозрачен. Звезд высыпало видимо-невидимо, а над верхушками сосен белел растущий месяц. Лес стоял густой стеной. Конь Исли ступал в темноте между деревьями неуверенно, но послушно. Ригальдо, видевший ночью так же ясно, как днем, осторожно направлял его, сжимая бока коленями. Снег лежал повсюду: на старых пнях, торчащих тут и там, на согнутых ветвях деревьев, на валунах. Ригальдо замечал цепочки птичьих и звериных следов. И никаких следов девчонки и мальчишки. Он уже начал слегка казниться, что бесцеремонно отказался от помощи Исли, чуть ли не лег поперек ущелья, чтобы первым отправиться к ученику. Теперь, не обладая чутьем альфы, искать в лесах убежавших омег было непросто. Ригальдо уповал лишь на то, что Лаки и Присцилла добрались до человеческого жилья. Времени прошло много, пока они с Исли там... объяснялись друг с другом. Пригнувшись в седле, чтобы не зацепило слишком низкой веткой, Ригальдо криво усмехнулся. Исли, черт его побери, был железно уверен, что все будет хорошо. Он дал Ригальдо коня, дал мешок припасов, обувь и запасную одежду. Исли был весел, доволен, покладист и до неприличия щедр. Думая о нем, Ригальдо злился – и тут же беспомощно улыбался, гоня от себя дурацкую мысль, что на волчьем плаще его произвели в командиры Северного отряда отнюдь не за ранг и не за воинские успехи. Он растерял все ухмылки близ хутора лесорубов, как только завидел в темноте огни факелов и заслышал отборную брань. Оставив коня с замотанной мордой, чтоб не заржал в ненужный момент, Ригальдо прокрался за самый плетень. Там, стоя в темноте у самой границы дрожащего пятна света, так близко к людям, что мог бы коснуться их спин, он слушал испуганные пересуды, разглядывал хуторян, одинаково коренастых и рыжих, и втягивал витающие между пристройками запахи снега, крови и смерти. И думал о своем чертовом ученике. Ригальдо все ждал, холодно и отстраненно, не прозвучит ли в толпе призыв идти искать неизвестных врагов. Он никого не пощадил бы, если бы они собрались, но, видимо, люди в этих краях были слишком разумны или равнодушны, чтобы пускаться распутывать следы на ночь глядя. Когда мертвые тела внесли в «длинный дом» и его дверь закрылась, Ригальдо отлепился от стены сарая и возвратился к своему жеребцу, расстроенно размышляя о том, что же они с Исли снова не досмотрели. Поглаживая коня по холке, он озирался, соображая, куда же мог подеваться мальчишка, когда в лесной чаще на склоне горы полыхнул и устремился в небо мощный столп холодного синего света с серебристым отливом. И тут же спрятался. Не вызов на бой – демонстрация силы. Аура была ярче, чем у любого «пробудившегося». Должно быть, думал Ригальдо, торопливо ведя коня в поводу, Присцилла почувствовала его метания и сжалилась, ненадолго приоткрыв свое местонахождение. А может быть, она звала Исли. Раньше Ригальдо взбесило бы это, но теперь, зная, что Исли видит в Присцилле не пару, а напоминание о несуществующей семье, он чувствовал только печаль и тревогу. Когда за деревьями замелькало оранжевое пятно горячего света, он выдохнул, положил жеребцу ладонь на морду, бесшумно провел его за кусты и встал позади большой ели. Полянка за елью была хорошо расчищена, снег на ней стаял, и пламя костра с жадностью пожирало сложенные домиком ветки. Искры с гудением взмывали вверх, в черное звездное небо. А на поваленном бревне клевал носом его ученик. Его голова клонилась на грудь, но, стоило костру «выстрелить», как он вскидывался и принимался ожесточенно поправлять палкой ветки. Присцилла пристроилась тут же, прижавшись к боку Лаки и подтянув к груди укрытые какой-то тряпкой колени. Как только Ригальдо шевельнулся в своем укрытии, она немедленно повернула голову в его сторону. По ее юному лицу скользнула и тут же растаяла бледная улыбка. Присцилла потупилась и привалилась к плечу Лаки, как если бы не заметила в сумраке ничего интересного. Тот неуклюже обнял ее свободной рукой. Срань рабонская, подумал Ригальдо, глядя, как они ютятся вдвоем на бревне, точно замерзшие воробушки: чудовище, уничтожавшее целые города, и его отважный и глупый мальчишка. Исли и здесь оказался прав. Присцилла действительно выглядела заинтересованной. Ригальдо бы понял, если бы это был интерес определенного рода, как и у Лаки к ней, в конце концов, ноги у всех людей сходятся в одном месте. Но они с Лаки оба были омегами. Ригальдо никогда прежде не видел, чтобы омеги не ревновали друг друга, а обращались друг с другом так бережно и нежно. Может быть, желание его ученика защищать хоть кого-нибудь было заразным? Ригальдо чуть в голос не рассмеялся. Чертовщина какая-то. – Вот так, Присцилла, – донеслось до него бормотание с полянки. – Давай я тебя укрою, так будет теплее. Может, надо было и коня у них прихватить, у этого братства, и чего-нибудь полезное, но я страшно боялся, что нас застигнут. Только огниво и тряпки взял. Дурак я, наверное?.. – Конечно, дурак, – не выдержал Ригальдо, шагая из темноты в круг света. – Устроил кострище и сидишь, весь на виду. Забыл все, чему тебя учили? Хочешь, чтобы тебя нашли те лесорубы или разбойники подстрелили из самострела?.. Мальчишка поднял голову и, щурясь, уставился через костер. Встал на ноги, заставив Присциллу отстраниться. За эти два дня он исхудал, осунулся и выглядел повзрослевшим и грустным, не то из-за игры света и тени на усталом лице, не то из-за новой прически – отросшие волосы были убраны в куцый хвост. На нем был какой-то немыслимый балахон, высовывающийся из-под старой куртки, и чужие огромные сапожищи. Меч в ножнах был прислонен к бревну. Ригальдо еще успел поморщиться, представив, как их оборжет Исли, таких поиздержавшихся и нищеватых, и пообещал себе впредь следить, чтобы они носили только добротные удобные вещи, когда выберутся из этой глуши. И он обязательно закажет им лучшие сапоги, пока сопляк не испортил себе ноги... Тут он спохватился, что Лаки так и не произнес ни слова, и внезапно испытал резкую, как позыв отлить, тревогу. – Ну? – спросил он, переступив с ноги на ногу. – Чего ты так смотришь? И, поскольку Лаки все еще молчал, Ригальдо выдавил, задыхаясь от неловкости, злости и беспокойства: – Пока меня не было, с тобой что-то случилось? И тогда мальчишка все так же молча бросился ему на шею. *** Плечи Лаки беззвучно тряслись. У Ригальдо всегда была отличная реакция, но тут он застыл, как вмерзший в ледяную землю древний косматый зверь. Он успел представить все ужасы и мерзости, которые могли тут произойти, когда его ученик наконец заговорил. – Я думал, что ты не вернешься, – просипел он в плечо Ригальдо. – Думал, что будет, как с Клэр. Она обещала найти меня, и больше мы так и не встретились. Все дорогие мне люди уходят... Я думал, что и т-ты т-теперь... Что ты тоже погиб... Ригальдо наконец-то придумал, куда девать собственные беспомощно торчащие в стороны руки: он ухватил Лаки за волосы на затылке и потянул назад, заставляя запрокинуть голову, как в самый первый день их знакомства. У мальчишки было абсолютно мокрое, сопливое и зареванное лицо. – Я так рад, что ты жив и что ты нашелся, – выпалил Лаки. И снова попытался заключить Ригальдо в объятия. Ригальдо взвыл. Господи, он был слишком стар для таких качелей: туда-сюда от страха к ярости. – Маленький говнюк, – рявкнул он и попытался отодрать ученика от себя. Это ему удалось, и он затряс мальчишку за шиворот, даром что обнаружил, что тот как-то незаметно и основательно вырос. – Прекрати немедленно! Я же говорил, чтобы ты никогда не смел это... эти... телячьи нежности! Присцилла, искоса наблюдающая за ними, пошевелилась на своем бревне. Ригальдо, рассудив, что уже достаточно близок к бесславной смерти, разжал пальцы. Мальчишка тут же кулем плюхнулся на землю. – Ну прости, учитель, – покаянно побормотал он. – Столько всего за этот день приключилось! «Да, – мысленно согласился с ним Ригальдо, – приключений выдалось дохренищи». – Быстро говори, твоя болезнь уже прекратилась? Лаки заморгал. – Кажется, да, – краснея, признался он. – Ничего такого не чувствую. – Тогда снимай свои грязные тряпки. У меня тут рядом конь под седлом с целым тюком чистых вещей. На лице его ученика отобразилась сложная последовательность чувств. Он неуверенно указал на Присциллу. – Это... Ты ничего не хочешь мне рассказать? И спросить? Вот эта девочка, она тут со мной... – Я знаю, кто она такая, – перебил его Ригальдо. – Лаки, пожалуйста. Все объяснения подождут. У нас будет гость. Ты же не хочешь меня опозорить?.. Этого хватило, чтобы мальчишка тут же вскочил и, ежась на холоде, принялся раздеваться рядом с костром. Ригальдо, не слушая возражений, что все можно отстирать, швырнул его заскорузлые штаны в огонь и выдал ему новые из запасов Исли, вместе с красивой рубахой и мягкой шерстяной безрукавкой. Видимо, Исли основательно готовился к своей встрече с Ригальдо: сменных вещей на случай кровавой драки с превращением в мешке было множество. – Присцилле тоже нужна теплая одежда! – воинственно сказал Лаки, и Ригальдо, криво усмехнувшись, порылся в мешке. Когда он жестом ярмарочного фокусника вытянул платье, Лаки вытаращился, но промолчал. Ригальдо велел ему расседлать коня и поесть, а сам сходил в лес за хворостом. Когда он вернулся и сгрузил сучья, Лаки, жуя сухарь, негромко сказал: – Надеюсь, мастер, ты подашь знак, когда уже можно будет задавать вопросы. – Непременно, – пообещал Ригальдо, а сам решил молчать как рыба, пока не заявится Исли. Пусть сам выкручивается. Пусть узнает, каково врать и юлить, будучи загнанным в тупик внезапными и дикими вопросами. Пусть узнает, какой у Ригальдо упрямый теленочек. Упрямый теленочек не желал никого дожидаться. – Надеюсь, гость, который придет, не из тех твоих старых друзей, – так же тихо сказал он. – Я видел одного из них в лесу. А потом видел его труп... И он показался мне не совсем человеческим. Вот так. Прекрасно, он видел Мартина. – В некоторых моих старых друзей вселились йома, – скрипуче сказал Ригальдо, занимаясь костром. – Ты знаешь, это может случиться с каждым. Лаки кивнул. – Они могли навредить нам с тобой, но все обошлось. Мне кое-кто помог. Этот человек скоро придет сюда... И ты его знаешь. Лаки помедлил и снова кивнул. И улыбнулся. У Ригальдо отлегло от сердца. Он прямо гордился собой, как гладко все придумал. – Ну а теперь хорошо бы тебе пояснить, во что вы вляпались там, на хуторе! – перешел он в наступление. Мальчишка опустил глаза и начал рассказывать. А когда закончил, Ригальдо уже просто несло. Лаки с Присциллой сидели перед ним, как ученики из воскресной школы, а Ригальдо мерил шагами полянку и исходил на говно. – Ты спятил, что ли?! Почему развесил уши с этим Пьером?! Ты был возмутительно беспечным! – Я не знаю, – пробормотал, краснея, его ученик. – Наверно, после тебя и Клэр я уже просто привык к мысли, что беты лучшие. Ригальдо закатил глаза к ночному небу. – Лаки, ты... Бога ради. И Исли говорит, что вот в этом возрасте омеги уже женятся. Какой же ты еще ребенок. – Но ты говорил... – Забудь нахер, – устало сказал Ригальдо. – Чего бы я там тебе ни говорил. Ты должен соображать сам. Это же просто такой пол. Есть мужчины, есть женщины, у одних конец, у других щелка. Есть альфы, омеги и беты. Не это делает тебя пахарем или воином, распутником или монахом, подлым или добрым. Не все беты хорошие. Не все альфы говно. И даже омеги не все жалкие. – Правда? – спросил мальчишка. Его карие глаза сильно блестели. – Слово мастера? Ригальдо хотел съязвить, но промолчал. Он сложил пальцы в кулак и легонько ткнул им в лоб Лаки. – Не вздумай когда-нибудь пересказать мои слова Исли. – Слово ученика, – тихо сказал ему Лаки. И, понизив голос, добавил: – Знаешь, когда я там, в горячем ущелье, увидел этого альфу, который меня подзывал, почувствовал его запах... Я смог уговорить себя, что я его не хочу. И не вышел к нему. Ригальдо покачал головой. – Это и есть настоящая победа. Потом они долго сидели в молчании. Ученик все норовил подлезть к Ригальдо поближе, бормоча, что ему холодно. Ригальдо хотел отругать его, а потом плюнул и остался сидеть, раз так было теплее – из них троих только Лаки мог замерзнуть и заболеть. С другой стороны на мальчишку наваливалась Присцилла. Ригальдо почти уговорил себя, что в таком состоянии – тихая и кроткая – она его не пугает. – Можно, я кое-что спрошу... – начал Лаки. – Завтра. – Один вопрос. Самый важный. – Давай, – вздохнул Ригальдо. – Что дальше? Дом разрушен землетрясением? Мы будем искать здесь в горах новую халупу? «Вот оно, – подумал Ригальдо. – Самый главный вопрос». Перед его мысленным взглядом простерлись холодные земли. Горы, с вершинами, теряющимися в снежных облаках. Острые еловые пики на крутых склонах. Водопады, замерзшие ледяными ступенями. Присыпанные пургой вересковые пустоши, дремлющие под сугробами торфяные болота, низкое серое небо, жалкие хижины, неуютные каменные города в ладонях гор. Он столько лет мечтал, как однажды оставит все это. Там, в долине, что возле рудников, пока еще целая, лежала Пиета. Город, в котором их армию озлобленных мстительных тварей наверняка будет ждать отряд заграждения. Город на пути через перевал, который станет полем боя. Ригальдо видел это так ясно, словно уже стоял там. Разорванные тела в белых доспехах, раскроенные черепа, вспоротые животы и выпавшие внутренности, слипшиеся от крови волосы, исполосованные, разрубленные туловища, торчащие наружу ребра… Безжизненные молодые лица. Женские лица. Падающий с неба на вывалившиеся потроха снег. В Пиете он сделает все, что прикажет Исли. И даже больше. Когда-то давно в «Узаконенной жестокости» Ригальдо нашел слова, которые наконец-то объяснили ему, почему он такой ненормальный до битв: «Некоторый же солдат испытывает страшное возбуждение от предчувствия смерти. Это прекрасное, ни с чем не сравнимое ощущение, которое ни за что нельзя упустить». По его телу прошла дрожь, и Лаки удивленно заглянул ему в лицо. – Мастер? – Все хорошо, – хрипло сказал Ригальдо, протягивая руки к огню. – Я просто задумался. Лаки, мы не будем искать новую халупу. Я еду на юг, не дожидаясь весны. У ученика стал взгляд собаки, которую ни с того ни с сего пнули под зад сапогом. – Но ты можешь ехать со мной, – добавил Ригальдо, спохватившись. И ощутил, как расслабляется прижатое к его боку плечо. – Если, конечно, тебе не слишком полюбились северные земли. Мальчишка фыркнул и пробормотал про холод и снег что-то не очень приличное. – Я поеду, – быстро добавил он. – Куда ты, туда и я. И мы каждый день будем тренироваться? – Почти, – туманно сказал Ригальдо. Каждый день, кроме тех, когда он будет нести людским землям беды и горе. – И Присциллу с собой возьмем? Ригальдо стало смешно. – И Присциллу, – махнул он рукой. – И коня. И козу, и кошку. Лаки обиженно засопел, не оценив шутки. А Ригальдо, вытянув ноги к костру, улыбался. Его сердце каждый раз наполнялось дурной радостью, когда он размышлял о Владыке Севера, вынужденном тащиться пешком по снегу с козой на плече и с кошкой под мышкой. При расставании он невозмутимо сказал, что сделает это для Ригальдо. Ригальдо пришлось притвориться, что он не слышит вторую часть фразы – про запоздалый свадебный выкуп. От занятных воспоминаний его отвлек ученик, осторожно пристраивающийся головой у него на коленях. – Эй. – Можно я вот так вот прилягу, а то уже сил нет... – пробормотал Лаки, умильно косясь. Ригальдо махнул рукой и опустил ее на чужое плечо. Так было удобней сидеть. – Спи уже. Какое там! – Знаешь, я очень рад, что мы едем на юг, – шепотом сказал мальчишка. – Я почему-то теперь железно уверен, что там мы найдем Клэр. Присцилла на своей стороне бревна шевельнулась, сквозь сон тоскливо и глухо пробормотала что-то похожее на «...э-реса». У Ригальдо мурашки пробежали вдоль позвоночника. Со всеми их передрягами у него из головы вылетело, что все помыслы Лаки всегда вертятся вокруг одного существа. Клеймор Номер Сорок Семь. Он никогда не спрашивал у мальчишки, как она выглядит. Ему было не интересно. Конечно, светловолосая, как и все они. Наверняка рослая. С широкими бедрами и большой грудью. Он снова представил дымящееся, окровавленное поле боя, которым станет Пиета. И подумал, что, даже если будет всматриваться в лица умирающих воительниц, не сможет отличить эту самую «Клэр». Исли отлично придумал, чтобы Лаки и Присцилла ехали в отдалении, вместе с ним самим. Если все правильно рассчитать, они доберутся до Пиеты, когда все уже будет кончено. Город будет разрушен, убитых покроет снег, и никто никогда не расскажет мальчишке, что там произошло. Но жизнь, черт ее возьми, такая непредсказуемая! Что, если что-то пойдет не так?.. «Да и не будет ее в том бою. Номер Сорок Семь! – подумал он с облегчением и встряхнулся. – Откуда ей там взяться? В Пиете наверняка будут самые лучшие воины». Он уже чувствовал приближающуюся из-за леса огромную спокойную ауру Исли. – Когда мы ее встретим, я обязательно расскажу про все, чем я обязан тебе... – продолжал бубнить «теленочек». – Лаки, – перебил Ригальдо мальчишку с прохладной строгостью, – если ты не закроешь рот, я заставлю тебя отжиматься рядом с костром. Пятьдесят раз. Костер трещал и сыпал искрами. Звезды подмигивали с неба. Ночной зимний ветер нес запахи снега, хвои и близких перемен. Его ученик душераздирающе зевнул, завозился, подсовывая под щеку ладони, и пробормотал: – Подумаешь, пятьдесят. Я готов и все сто.