А потом будет всё

      Санька голосил на весь дом, вцепившись в мою ногу, словно его прям сейчас насильно отрывать будут. Вадька хмурился. Пытался что-то объяснить, но сие было невозможно, потому что я орал ещё громче. Закончилось всё тем, что Вадька сам орать начал.       В целом, у нас это в порядке вещей. Если за неделю ни разу не подрались — даже скучно. Последние шесть лет не орëм, правда, а шипим как две гюрзы, чтобы наш сынок не слышал. Но это не так интересно, и мы стали кататься в мою квартиру. Поцапались тогда из-за очередной ерунды, я получил в рожу, психанул и уехал к себе. Вадька примчался вечером — тоже получил в нос и мы продолжили.       Опомнились, когда в дверь позвонили. Оказалось, что соседи полицию вызвали. Я начал ржать, Вадька сунул стражам порядка по волшебной бумажке и они откланялись. А мы остались. С минуту сверлили друг друга глазами, шагнули навстречу… Очнулись голыми на полу, возле двери.       Теперь раз в две недели катаемся на мою хату. А дома тишь да гладь. Малышу нужны положительные эмоции.       Сорвался Вадим один раз, когда я в издательство устроился. Ха! Хахаль крутого мэна — владельца заводов, газет и пароходов трудился простым верстальщиком. Набирать тексты, подгонять картинки, подготавливать рукописи к печати… Подробности не очень интересны, а вот скандал, что был после… Диля с Санькой тогда убежали в сад, остальные заперлись в кухне. Летело всё, от пепельниц до стульев. Кое-что в меня попало.       Я же сидел в кресле и молча смотрел в окно. Часа два сидел, пока Вадька не выдохся.       — Это мне назло? — спросил он. — Какая-то месть? А чего не дворником, тоже нужная профессия. Я собирался…       — Да похрен мне, чего ты там собирался… Если устроишь так, что меня уволят — пойду в дворники.       Вадим скрипел зубами. Он бы и издательство купил, и ресторан, и галерею. У кукол, подобных мне, модно иметь галереи и бутики. А я верстальщик. Простой русский верстальщик. Для Вадьки это всё равно что сантехник.       Он потом месяц со мной не разговаривал. Даже трахал молча. Но смирился. Это никчёмная, глупая, но для меня важная победа. Пусть я катаюсь на инфинити и ношу трусы по пятьсот баксов, но работаю где хочу. Кстати, по этой причине со мной в издательстве мало кто общается. Одна половина презирает, другая побаивается и от этого ещё больше презирает. Возможно, через несколько лет Вадька меня уломает и прикупит бизнес, но пока я чётко ему дал понять, что не всё по барской воле делается.

***

      Саньке шесть лет и он крепкий и бойкий пацан. Сообразительный, требовательный и в меру избалованный. Воспитанием его занимается Диля, к вечеру я подгребаю, а ещё позже приезжал из офиса уставший государь наш батюшка, чтобы минут десять поиграть в бой плюшевыми игрушками. Ну и выходные, конечно… Только у царей и Вадьки график ненормированный. Может и в субботу сорваться, какой-нибудь очередной заводик смотреть.       Отправить сына в Англию Вадим решил неожиданно. Санька счастливо жил, посещал два раза в неделю супер-пупер садик, для общения с такими же карапузами, но его долбанутому папаше этого стало мало. Пацан должен в совершенстве говорить по английски и вращаться среди отпрысков всяких герцогов. Вопрос только — захотят ли отпрыски с Санькой общаться.       Шестилетнего ребёнка оторвать от семьи и отправить в другую страну было для Вадьки нормой. Он сам рос в окружении нянек, а родителей видел лишь по случаю. В основном, когда гости приезжали. Может я и сам рос, как сорняк под забором, но вечером была мама, потом бабуля и ещё пяток тёток и дядек и орава друзей. В деревне каждый пятый — родственник. А что будет у Саньки? Файв-о-клоки и верховая езда?       — И это тоже, — сказал Вадим и сам пëрся от своей идеи.       Сын ревел и Диля тоже расстроилась. Санька с полугода с ней — никогда не разлучались, а теперь его увезут и никто её не спросит. Может Диля и любит нашего малыша, как мама, но на деле всего лишь нянечка. И на кой хуй Саньке верховая езда там, когда в часе отсюда конюшни есть?       Сам малыш мало что понял. Лишь то, что его увезут далеко и надолго.       — А ты? — спросил он и я вздохнул.       — А Диля? — спросил он снова, повышая голос. — А папа?       — Папа работает. А я…       И у Саньки снова задрожала нижняя губа. Я бы уехал. Да куда угодно. После подобных Вадькиных заявлений видеть его рожу не хотелось.       — Душа-то не будет болеть? — позже спросил я Вадьку, но он лишь отмахнулся:       — Я его не в Узбекистан, на хлопковую плантацию отправляю, а к своим друзьям. Там огромное поместье. Поживёт три месяца.       — Давай хоть на месяц!       — Даниил, прекращай эти сопли.       Я резко встал:       — Ты сейчас просто копия своих родителей. На хрена рожал Саньку, если уже видеть не хочешь?       Вадим опасно сузил глаза. Меня это и раньше не впечатляло, а теперь и подавно.       — Ему всего шесть лет! — заорал я.       — А я его всего на лето отправляю, — рычал в ответ Вадим. — Там шикарное поместье! Олени ручные…       — Ну и мотал бы к ним сам, оленевод хуев!       Вадька взревел. Рванул ко мне и за шею схватил:       — Данька, не забывайся. Это мой сын, — выделил он слово «мой». — И ты… Мой. Вы оба мне принадлежите.       И тут я схватил его за галстук и так дёрнул, что чуть не придушил:       — Это ты мне принадлежишь, сука. И как бы ты не выëбывался — я решаю: подставлять тебе жопу или нет.       — Задушишь, дурак!       — И если я исчезну, — я намотал полосатую удавку на кулак. — Я проживу без тебя, а ты, мудло собачье — нет.       И выпустил его. У Вадима рожа стала, как помидор. Галстук ослабил и шею потëр. Глянул зло и рассмеялся:       — Исчезнешь? А если я…       — Пошёл к чёрту!       Но если он что-то решил, то отговаривать бесполезно. По мелочи ещё можно уломать, но тут сын… Его сын, не мой…       Санька мой, хоть кровно я и не имею к нему отношения. Вадим ни разу не вякнул что-то навроде: «не твой и не лезь» И решали мы всё вместе. А теперь он решил избавиться от сына на всё лето и решил это сам.       Вечером Вадим ещё пытался со мной помириться. Расписывал прелести загородной аглицкой жизни и замечательных людей, что там живут.       — Может мы тоже куда-нибудь слетаем? — пытался он меня обнять и сгладить обстановку. — Лето, солнце, пляж…       — Думаешь, что твоему сыну на пляж не хочется?       — И с ним тоже полетим. В сентябре можно. Бархатный сезон, фрукты…       Я вздохнул:       — Вадик, милый… Пошёл ты на хуй со своими фруктами. Если хоть немножко своего сына любишь, в чëм я начинаю сомневаться — отправь с ним хотя бы Дилю. Хотя бы на первое время.       Вадим губы покусал, но кивнул:       — Я подумаю.       Он подумает… Он думает только в своём офисе. Когда меня купить захотел — ни хрена не думал, это я уже давно узнал. Увидел, на следующий же день Генриху позвонил и сумму озвучил. Это Генрих думал и торговался, а Вадька — нет. И когда ребёнка захотел — было то же самое. Проснулся с утра и решил, что нужен наследник. Теперь он захотел отправить сына в Англию.       Я простился с Санькой дома. Он успокоился, узнав, что летит с Дилей, но всё равно был расстроен, потому что без меня. Раз пятнадцать спросил, прилечу ли я к нему, а про папу и не заикнулся. Вадим это заметил, набычился, но промолчал. Начал втирать про какой-то сюрприз, который ему в Англии приготовили. Ну… малыша легко отвлечь и уболтать.       В аэропорт я не поехал, сказав, что голова раскалывается, но едва все уехали, покидал в сумку трусы с носками и зубную щётку, сел в свою машину, и газанул, не оглянувшись на дом.

***

      Я снял все деньги, что были на карте, купил за наличку простенький телефон, а свой оставил вместе с машиной в центре. Купил билет на загородную электричку и отчалил. Куда ехал — сам не знал. Деньги рано или поздно кончатся. Если устроюсь на работу — Вадька мигом пронюхает и вернёт. Или нет… Возможно, за эти годы он устал от меня. Подумает, покумекает, да и прикупит парнишку помоложе да посговорчивее.       Мне уже двадцать семь. Четверть века, ё-моё! Официально я числился в бойфрендах, а на деле оставался любимой куклой. С одной стороны приятно, что милый Вадинька такой однолюб, а с другой, порой хочется, чтобы он провалился куда-нибудь. Хоть ненадолго.       Кто-то из моих друзей уже женат и собственных детишек имеет. Утром на работу — вечером с работы. На ужин картоха или макароны, на выходные — в парк или на дачу, грядки полоть. Я давно забыл эту жизнь…       Но пусть мои друзья не живут в роскошном доме, зато и от детей своих не избавляются. Будь Санька моим… Я скрипнул зубами и отвернулся к окну. Осталось надеяться, что там ему понравится. Может, действительно счастливым вернётся. Вернут ли меня — вопрос спорный. Если нет… Для Саньки это, конечно, будет предательством. Но я устал.       Я прикрыл глаза и вспоминал, как жил в деревне, пока живы были мама и бабушка. Купался в ледяной реке, но ни разу не простыл. Зато всякий раз маялся животом, обожравшись незрелого крыжовника. А какая ледяная горка была у нас за деревней зимой!       — Следующая — «Солнечное», — объявил механический голос и я очнулся.       Моя деревня. Да, я сел в поезд в том направлении, потому что других не знал. За десять с лишним лет там, наверное, многое изменилось… Дом наш вряд ли стоит — он уже тогда был старый, с прогнившими полами. После бабушкиной смерти Генрих заставил маму продать участок, а новые жильцы наверняка новый дом поставили.       Но всё остальное ведь осталось, и лес, и река, и круглый пруд в низине, и холм с соснами, называемый местными «елочки» и мне вдруг так захотелось посмотреть на моё бывшее «Солнечное». И я вышел, почти машинально. От станции до деревни пëхом переть прилично, но на полдороге меня тормознул мужичок на Фордике и любезно подвёз.       Здесь действительно всё изменилось. На самой дороге асфальт без дыр, и сразу несколько новых домов вначале. За ними — смутно знакомые домишки. Липа на круглом пятачке и новый магазин. Туда же и автолавки приезжали. Одна и сейчас там стояла и пяток тёток вокруг. Я ни одну не узнал, а они смолкли и принялись меня разглядывать.       — Это к кому это? — услышал я.       — А к Астаховым, небось. Вечно к ним прутся…       И я ближе подошёл. Поздоровался, помялся и спросил:       — Комнату на лето хочу снять. Не знаете, кто сдаёт?       — Я! — тут же выпрыгнула вперёд сухая тётка. — Терраса пустует. Могу сдать на пару недель, пока Лëвик не приехал.

***

      Дом был старый и я его немного помнил. Правда, хозяйку так и не узнал. Она представилась Верой Аркадьевной, и мы тут же договорились об оплате и питании. Дом её принадлежал когда-то двум семьям и имел два входа с террасами. С одной стороны, где обитала хозяйка, было чистенько и красиво. Клубничные грядки, застеленные соломой и ряды крошечных розовых гвоздичек по бордюру. Спускаешься со ступенек — и сразу в клубнике.       А с другой стороны, где предстояло жить мне, кусты белой смородины, сейчас ещё зелёной. Внутри две кровати, стол с толстой скатертью и буфет. И у меня сердце заныло. Я здесь был. Девчонка тут жила и иногда в гости приглашала. Вон там, в углу, сидел плюшевый слон с рваным хоботом, а на стене была огромная репродукция «Утро в сосновом бору». Всё это молнией пронеслось в голове и я упал на диван.       — Лëвик — мой сын, — болтала Вера Аркадьевна, спешно убирая что-то из буфета. — Он в конце июня приедет. Тут любит жить, чтобы вход отдельный. Он за грибами ни свет ни заря уходит. А пока располагайся.       Мне располагать особо нечем. Трусы в ящик, наличку под буфет, поглубже — мало ли… Договорился с хозяйкой о питании и пошёл гулять.

***

      Свой участок нашёл и чуть не всплакнул. Люди, что купили его, начали строить дом и бросили на половине. Я увидел фундамент, а вокруг всё заросло тонкими деревьями. В палисаднике были вишни, но от них ничего не осталось. И высоченный клён у забора тоже исчез.       И вместо соседнего дома, где жил мой дружок Ванька — давно заросшее пепелище. Настроение упало. Я сходил к лесу и бродил по опушке. Отсюда было видно избушку алкаша Тимохи по прозвищу Монгол. Я ещё в детстве удивлялся, отчего Тимоха Монгол, если он — блондин, а бабуля жала плечами:       — Пьёт, как монгол.       — А монголы пьют?       — А я их видала? — отмахнулась бабушка. — Не лезь с глупостями. Монгол и всё.       Многих домов нет, а развалюха Тимохи Монгола всё ещё стояла. Хоть что-то.       Я думал о прошлой жизни, но странные были воспоминания. Будто всплывали в памяти моменты старого забытого фильма. И я ли это был? Или не я…       Зря приехал, только душу разбередил. Но думая о Вадьке, зло ухмылялся. А пусть ещё побесится. Был у него сын и хахаль, а теперь никого нет. Может хоть Саньку тогда вернёт быстрее.

***

      Из своих друзей я не обнаружил никого, но нашёл общий язык с Монголом. Там быстро… Бутылку с закуской купил, показал — и Тимоха в улыбке расплылся. Он не изменился. Я помнил его тощим мужичком со светлым венчиком волос на голове. Теперь только согнулся больше и лысый.       — Небось блохер? — ехидно спросил он, заводя к себе. — Снимать будешь и в свои ютубы выкладывать.       — Хотите, вас сниму?       — Валяй, — развеселился он. — Увековечь дедушку.       И тут же начал болтать. Сначала, конечно, о политике, показав осведомленность; о футболе и колорадских жуках, и я незаметно перевёл тему о жителях. Узнал, что Ванька и Кирюха уехали в город, а Сонька Спиридонова две двойни народила.       — А Ковалёвых помните?       — А-а, Павлину? — закивал он. — Помню, померла давно. Дочь её за миллионера замуж вышла и за границу уехала. А внук Павлину схоронил, продал дом, всё пропил и тоже помер.       Я разинул рот.

***

      Я рыбачил, вытаскивая рыбку размером с мизинец на угощение пушистому хозяйскому Барсику; ходил в лес, вспоминая старые тропинки. Муравейника не было, а родник расчистили и камушками выложили. Для грибов и ягод ещё рано, и я только видел белые цветки земляники.       У нас дома, за беседкой, тоже росла земляника, занесённая неизвестно откуда. Я уже на второй день понял, что постоянно всё сравниваю с домом. С Вадькиным домом, разумеется. И когда ел, и когда спать ложился. Кормила Вера Аркадьевна просто, но вкусно, поэтому особенно вспоминал, когда спать ложился. Пружины дивана намяли бока, подушка была жëсткой и хотелось на свою кровать. Да и один спать уже отвык.       И по Саньке сильно скучал. Где-то он сейчас, мой маленький… Чем занимается?       Ещё я помогал хозяйке сажать огурцы и картошку. Она удивилась и обрадовалась. Всё бубнила о своём Лëвике, который не помогает, а жрать горазд.       Сам Лëвик нарисовался через две недели.       Я дрых, когда вдруг будто толкнул кто-то. Открыл глаза и увидел кучерявую рожу над головой. Беловолосый, прям реально белый, и кудрявый как одуванчик. Голубые глаза и улыбка с щербиной меж передними зубами.       — Вы кто? — хрипло спросил я.       — Не пугайся, я уже в курсе, что мать постояльца взяла. Я — Лев.       Я сел и лицо потëр.       — Сейчас… Вещи соберу…       — Лежи-лежи, — толкнул он меня назад. — Авось не стеснишь.

***

      У Веры Аркадьевны на завтрак не омлеты с блинчиками, а гречка с сосисками. Бабушка тоже так же меня кормила. Мне нравилось. Но сегодня напротив сидел сын Веры Аркадьевны и улыбался во всю щербатую пасть. Это немного напрягало. Не каждый будет счастлив, приехав и узнав, что кто-то спит в твоей постели. А Лëвик был счастлив. И смотрел так…       — Я тебе тут всё покажу, — сказал он тоном доброго папочки.       — А я уже…       Лëвик рукой отмёл все возражения:       — Ничего ты не видел. Я тебе такое покажу!       Ничего нового он не показал, кроме двух особняков, смутно напоминающих дом Вадима, и с жаром рассказывал, какие богатеи тут живут. Я хотел побродить один, но отвязаться от Лëвика было невозможно. Вместо того, чтобы матери помогать, он ходил за мной тенью. Ладно, если бы молча, так у него рот не закрывался. За обедом и ужином ухаживал, едва ли не лез кормить и это уже стало неприятно.       — Лëв, ты бы забор поднял. Там, сзади дома он совсем завалился.       — Я в отпуске, — гоготнул он. — Матери деньгами помогаю, хули ещё надо? Пошли купаться.       И там, на речке он попытался меня облапать. Я шикнул и глазами сверкнул, а Лëвик подмигнул:       — Да ладно тебе… Вижу, что голубок. Без мужика маешься… Ты, поди, моделька какая? Они в журналах такие же, на тебя похожие. И одежда твоя, и ведëшь себя… Я приду к тебе ночью, — закончил он неожиданно.       Придëт он, ага… Бегом прибежит… А я сижу и жду… На лице Лëвика довольная ухмылка и смотрел так, словно осчастливить собой хотел. Придёт ведь. А мне это счастье нахрен не усралось.       За ужином я старательно его игнорировал, а потом пошёл в сарай и нашёл три пустые бутылки из-под пива. В моём временном жилище наружняя дверь запирается, а та, что в дом ведёт — нет. И я перед сном поставил бутылки пирамидкой у двери. Дверь откроется и сразу по бутылкам… И я не прогадал.       Только задремывать начал, дверь отворилась, грохот, мат… И этого было достаточно, чтобы я проснулся и прыгнул в угол. Белая макушка Лëвика в темноте аж светилась, как жопка у светлячка, и тут же крик Веры Аркадьевны:       — Кто? Где? Лëвка, чëрт полуночный, ложись ты уже!       И всё стихло.       Поняв, что ночью меня не взять, Лëвик взял днём и в прямом смысле. Подкараулил в саду, схватил за шею и легонько трахнул затылком об берёзу.       — Хули ты выпендриваешься, красивый? Идти всё равно некуда.       — С чего такие выводы?       — Малыши вроде тебя отдыхают в Парижах и на островах, где всё включено. А ты в деревне… Но денюшек ты достаточно с собой привёз. Папика грабанул?       Мне чëт стало не по себе и Лëвик довольно улыбнулся:       — Ага, нашёл твою захоронку! И денюшки, и твой паспорт у меня. Так надёжнее будет. Так что ты здесь задержишься, мой красивый голубок, и мы с тобой пообщаемся. А вякать будешь — пожалеешь. Тут деревня, а не город. И как только все узнают… Не бойся, — засмеялся он. — Я ласковый. Всё же получше того мудла, которого ты обслуживал.       Я охренел так, что дар речи потерял, а сукин сын Лëвик воспользовался. Засосал — аж до гланд язык засунул. Не ожидал, что так противно окажется. От Лëвика пахло пóтом, лицо тоже потное — вспотел, пока в кустах меня караулил. В вырезе рубашки виднелась грудь, заросшая такими же белыми и кудрявыми волосами.       Вадим был смугл и черноволос, и тело его гладкое и сильное. А этот кучерявый и потный вдруг вызвал такое отвращение, что завтрак к горлу поднялся. Я чуть изогнулся и засадил Лëвику коленом в промежность.       — Ах, сучëныш… Ты у меня вот тут, — и он поднёс к носу кулак. — Я сегодня приду, только попробуй не пустить.       Положение — мрак. Единственный выход — это мотать к шоссе, ловить попутку до города и там до дома Вадьки. Плакаться и рыдать. Представил взгляд его… Ещё и обнюхивать полезет.       А вдруг не пустит? Живя за его сильным плечом я не парился о будущем. Ну, даже если и работал… Кстати, с работы скорее всего уже турнули с соответствующей записью в трудовой. И куда теперь без денег?       Мысли о том, чтобы подставиться Лëвику я даже не допускал. Кому угодно, только не этому вонючему одуванчику. Весь день я метался, раздумывая, а Лëвик, заглянув, чтобы позвать меня на ужин, хмыкнул:       — Готовишься морально? Ты лучше физически готовься.       Спасла меня пятихатка, что завалялась в кармане джинс. Я купил водки, пошёл к Монголу и напросился на ночёвку.       — Да хоть всё лето живи! — обрадовался он.       Переночую у него, а утром рвану в город. Если Вадька и не пустит, по крайней мере ключи от моей квартиры отдаст. Там тоже немного денег есть.       У Монгола в доме дикий срач и мыши едва ли не по одеялу ползали. Так что я не спал, а просидел на постели всю ночь, изредка проваливаясь в сон. На рассвете вышел, любуясь на густой туман. Сходил на реку на прощание, вернулся к дому Веры Аркадьевны и увидел на пятачке знакомую тачку.

***

      — Загорел, — сказал Вадим. — Похорошел…       — И вам здрассте, Вадим Палыч. Как нашёл меня?       — Что ты как маленький? — фыркнул он. — Билет покупал, паспорт тëтеньке в кассе показывал? Ну, а что в бывшей деревне сойдёшь — дурак бы не догадался.       Я, действительно, дурак, что об этом и не подумал…       — А ещё в твоём медальоне следящее устройство, — добавил Вадим и наслаждался, глядя на моё удивление. — И не делай такой рожи. Это на случай похищения. И у Саньки такой и у Виталика.       Я завис. Машинально схватился за золотой диск, подаренный Вадькой на двадцатилетие. У его брата похожее украшение, и я ещё удивлялся, зачем нашему малышу такую бандуру повесили. И вдруг встрепенулся. Мои паспортные данные в железнодорожной базе тут ни при чëм. Вадим знал где я, ещё в первый же день. Но не приехал.       — И как давно? — спросил я вслух. — Чего сразу не припëрся?       — Хотел, чтобы ты остыл. Да и в целом… Иногда нужно отдыхать друг от друга.       — Не поеду никуда, — зло сказал я. — Я ещё не наотдыхался.       Вадим кивнул:       — Здесь здорово.       Дальше было ещё чудесатее. Вадька дал Вере Аркадьевне денег и теперь у неё было два квартиранта. Ну дивана-то два!

***

      Первый день Вадим ходил за мной. Их благородию захотелось полюбоваться на местные красоты. Потом рыбы половить. Потом картошки из костра…       Я сначала ухмылялся, а потом смотрел с открытым ртом, потому что сраный барин и костёр «включил» с одной спички, и рыбы нормальной наловил, а не мальков, как я. И даже забор хозяйке подправил. И всё у него так ловко выходило, что я залюбовался.       Чëрт, он даже жрал серые макароны с маслом не вякая. Ещё показывал мне фото Саньки. Довольный Санëк, смеялся в телефон и показывал какие-то новые игрушки. А я понял, что дико соскучился.       Вадька тоже выглядел довольным жизнью. Строил из себя эдакого старшего братишку: Данька — то, да Данька — сë… И ни разу не поцеловал и за задницу не пожамкал. А вечером отрубился, едва коснувшись подушки. А я сидел, как болван и пялился на его затылок.       Одно удовольствие, что Лëвик как-то сразу просёк, кто ко мне приехал и прятался. Только пару раз его кислую рожу видел и так и хотелось язык показать.       На следующий день я сам уже ходил за Вадимом по пятам. И вечером, когда он лёг, я — повздыхав и повозившись, решительно встал. Пихнул Вадима в плечо:       — Двигайся.       И завалился рядом. Диван узкий, лежать только вплотную. Вадька лежал на спине, закинув руки за голову, а я — лицом к нему. Подождал ещё и сам руку на грудь ему закинул.       — Ты редко проявляешь инициативу, — вздохнул он.       — У тебя её на двоих.       — Слушай, Дань, а тот кучеряш… Хозяйский сын…       Хозяйский сын сейчас спал за стеной и мне на него было наплевать. Но сказать надо было…       — Хороший мужик, — зевнул я. — Предложение мне сделать хочет.       — Какое?       — Руки и сердца, конечно. Думаю принять. Ты мне больше не нужен. На хрена мне импотент?       Вадим приподнялся:       — Че-го?..       — Того, — передразнил я. — Полчаса лежишь и ничего не шевелится.       — А ты потрогай, — ухмыльнулся он.       Я потрогал… Вадька был возбужден и его твёрдый член я с удовольствием погладил. Почти забыл, какой он. Вадим ловко подмял мою тушку под себя и мы ещё долго и упоëнно целовались.       Когда мы в постели, я забываю, что Вадька козёл. Его руки, его губы… Он знает каждый сантиметр моего тела, знает абсолютно всё. В постели он перестаёт быть козлом и становится обалденным любовником. Сравнивать не с кем, но я и не хочу.       Вадим всегда готовил меня сам и это для него отдельное удовольствие. Балдеет, слушая стоны, и порой делает это так долго и мучительно, что хочется выть. Я бы и сейчас повыл, не будь хозяев за стеной. Но орать нельзя, и я мусолил кулак и периодически тихо всхлипывал.       Мы занимались сексом на разных постелях: и на морском берегу, на яхте, и в лимузине… Но круче всего оказалось на дряхлом, продавленном диване, под пение соловьёв и звон комаров. Старенькие занавесочки над головой чуть колыхались, и стучали об стекло ветви сливы, а я был в раю, во всех смыслах этого слова.       После Вадим вышел наружу и плескался у бочки с дождевой водой, а я смотрел в окно. В темноте кожа Вадьки казалась чёрной, и я больше всего любил, когда он такой… Раздетый, расслабленный. Красивый.       — Саньку привезут через два дня, — сказал Вадим неожиданно, когда, замëрзнув, вернулся в кровать и накрыл нас одеялом. — Я без вас обоих чуть не двинулся.       Я благодарно потëрся носом о его плечо. Но было ещё кое-что… Не знаю, согласится он или нет.       — Вадь… У меня есть одно желание… — нерешительно сказал я. — Выкупи дом, где я раньше жил. Он на соседней улице. Я как его увидел — сердце кровью облилось. Купили идиоты… Сад срубили зачем-то. Но если отстроить… Я бы хоть иногда приезжал.       — Можно, — лениво отозвался он и тогда меня наполнило счастьем от пяток до самого темечка.

***

      Утром я выловил Лëвика и велел вернуть деньги и паспорт. Он ноздри раздул, но я покачал головой:       — Даже не думай. Ты и представления не имеешь, кто этот человек.       Деньги он мне вернул, швырнув их на пол. Мы не гордые — мы соберëм, тем более, что сумма не маленькая. А вот с предупреждением я опоздал — у машины Вадима прокололи все шины.       Он ругался, а я ржал и считал этот отпуск самым лучшим из всех, что у меня был. В мыслях представил, как дом отстрою. Простой, без всяких наворотов. В три окошка, с печкой и такой же стеклянной верандой. И чтобы кружевные занавески и вишни в саду…       Вадька, конечно, не был бы самим собой, если бы не предупредил:       — С тебя причитается, между прочим. Про работу свою забудь! Верстальщик-хренальщик, блин… Мне перед людьми стыдно. Найдём тебе что-то пристойное.       — Я подумаю, — сказал я, копируя Вадькин тон и он фыркнул.       В конце концов можно продавцом мяса на рынке устроиться. Или рубщиком — ещё круче. И я представил, как Вадим из своего офиса возвращается, а я с рынка в окровавленном фартуке:       — Весь день баранам бошки рубили, рубили…       Шутка.