Безупречная темнота

Куроко всегда думал о доме. О его прекрасной и счастливой Эларии. О маленьких улочках и детях, резво носящихся по площадям и рынкам. О людях, лица которых никогда не были угрюмы — они выражали лишь спокойствие и преданность своей жизни и стране. Неужели можно просто прийти и разрушить все, что собиралось по крупицам столько лет?.. Сквозь утренний сон юноша пытался ухватиться за воспоминания, но они убегали от него, словно от прокаженного. В Арадонии не было ничего, что могло заставить голубоглазого улыбнуться. — Эй, просыпайся. — не громкий, но властный голос заставил Куроко сбросить остатки сна и разлепить тяжелые веки. Босая нога Аомине упиралась юноше, лежащему на полу, прямо в щеку. Тот приподнялся и вопрошающе устремил взгляд на новоиспеченного "господина", ничего так и не ответив. — Ты так жалок, — брезгливо продолжил наследник Арадонии. — Смотреть тошно. — Да, господин. — машинально ответил Куроко, вспоминая, что молчание, а тем более возражения, грозят остаткам его армии смертью. Принц лениво потянулся, краем глаза наблюдая за пленным. Тот смиренно сидел возле ложа, умостив хрупкие ладони на колени. Такое зрелище было настолько завораживающим и волнующим, что плоть Аомине невольно зашевелилась. Мальчишку хотелось пленять снова и снова... — Мои ступни требуют ласки. — Дайки издевательски улыбнулся лишь одним уголком рта, после чего прошествовал к креслу, куда и уселся, подперев мощные скулы костяшками пальцев. — Да, господин. — беспомощно промолвил Куроко, стараясь скрыть брезгливую гримасу. Полные ненависти глаза пленника горели, но наследника Арадонии это заводило еще больше, отчего он лишь покусывал губу и тяжело дышал в предвкушении второго акта лучшего спектакля в его жизни. Медленно Куроко приблизился к своему пленителю, и, встав перед ним на одно колено, аккуратно подхватил стопу ладонями. Поднеся ту к губам, он запечатлел на ней поцелуй, полный ложной преданности и ненавистного обожания. Наверное, эта нехитрая манипуляция доставила Аомине столько удовольствия, что невольно он завозился, стараясь усмирить свою возбуждающуюся сущность. Губы голубоглазого же скользнули ниже, двигаясь по коже, не пропуская ни единого миллиметра. Пальцы. Юноша осторожно прикасался кончиком языка к подушечкам, щекоча и доставляя принцу бесконечное наслаждение. Порою темноволосый постанывал, стараясь заставить Куроко заглотить как можно больше стопы. В руках Аомине что-то звякнуло, предвещая нечто дурное... Что может быть приятнее, чем морально ломать соперника?

~

Вечерний воздух, впорхнувший в открытое окно, заставил поежиться обнаженного Куроко. Весь день он не знал, чем может занять себя, находясь в одиноких имперских покоях. Попытка побега была невозможна — шею пленного обнимал кожаный ошейник, прицепленный к довольно длинному поводку. Тетцу был прикован. Бежать без одежды смысла тоже не нашлось. Оставалось только терпеть многочисленные унижения опьяневшего от своей власти Дайки. Юнец не мог безукоризненно подчиняться. Точнее, мог лишь внешне. Внутри все переворачивалось, и нарочитое спокойствие на лице было антитезой к тому, что творилось в глубине его души. Сидя на полу, он с яростной ненавистью сверлил глазами массивную дверь, в ожидании своего мучителя...и не прогадал. Она скрипнула, и в помещение, шурша складками дорогих тканей и стуча каблуками кожаных сапог, зашел Аомине. Его уставшие глаза не отражали ничего — на это наследник павшей Эларии обратил внимание почти с первого обмена взглядами. Поговаривали, имперский сын был пресыщен жизнью. Конечно, тяжело не перестать радоваться мелочам, когда все доступно "здесь и сейчас". И отчего-то Тетцу даже сжалился над смуглым высоким юношей, устало рухнувшим в излюбленное кресло. Но вся жалость улетучилась, едва пленный поймал на себе жадный взгляд и увидел кривую улыбку на тонких губах. — Ну же — голос господина был пронизан долей нетерпения. Говорил Аомине с придыханием, будто бы ему не хватало воздуха. — Иди ко мне... Куроко подался вперед, и в глазах темноволосого мелькнула увлеченная искра, едва тот услышал, как звякнула сцепка кожаного поводка. Тетцу приблизился. Тихо, едва слышно. С легкой боязливостью опустившись на колени перед своим мастером. А тот лишь улыбнулся, куда тоньше и страшнее, чем раньше. — Ну же, ты скучал по мне? — длинные пальцы Аомине вплелись в лазурные волосы его пленника, поглаживая их, словно хваля животное. — Да, господин. — едва слышно отозвался Куроко, прикладывая голову на колени к пленителю. Ночь была все ближе. Обоих окутывала безупречная темнота. Та темнота, что давно жила в сердце Арадонийского принца, хоть он и имел привычку назвать себя светом. В детстве он был обыкновенным ребенком, умевшим радоваться и печалиться, сдаваться и вновь пытаться. Но со временем осознав свою особенность, свои возможности и всевластье, Аомине Дайки стал горд. И это чувство разъело его душу, испепелило все светлое. Внутри него осталась темнота. Настолько густая, что вправе зваться безупречной. Горячие ладони наследника империи заскользили по тонкому обнаженному стану голубоглазого, отчего тот вздрогнул, стараясь дышать как можно тише. Порою поводок позвякивал, играя мелодию неволи. Тетцу было больно, но одновременно сладко. Что за оксюморон?.. Он не знал. Но лишь на прикосновения, грубые, жесткие, его тело реагировало по-особенному, пробуждая внизу живота ту сладкую истому, тянущую в самый ад. Вздох. — Господин... Глаза застилала пелена. Аомине был удивлен. Так, что его тонкие брови недоуменно изломились, а уголки рта цинично поползли вверх. Его руки были грубы, они щипали, били, царапали бледную кожу, но от этого пленник лишь становился горячее. От внимательных глаз Аомине не ускользнул факт возбуждения эларийца. — Ну вот, ты вжился в роль шлюхи. — с достоинством проговорил Дайки, потягивая на себя звенящий поводок. — Да, господин. — абсолютно машинально произнес Куроко, стараясь совладать с пароксизмами похоти. И эта ночь принадлежала им двоим — плеть с упоением разгуливала по телу пленного, оставляя на ней алые отметки, веревки жадно обнимали его руки и ноги, а пальцы господина так и норовили скользнуть все глубже в рот. И вновь эти ощущения внутри — разгоряченный пульсирующий член, разрывающий жизнь на "до" и "после", стоны в унисон, капли жемчужной спермы на лице. Ее солоноватый вкус. Вкус господина... Без сил они рухнули на мягкое ложе, жадно глотая воздух. У Куроко больше не было ничего, кроме горько-сладкого наслаждения внутри.

~

— Знаешь, мальчишка, я обдумал кое-что. Тетцу вопрошающе поднял голубые глазенки на Аомине, преданно обвив его обнаженные ноги руками. — Я дарую Эларии автономию, позволив твоей сестре занять место правителя. Но ты навсегда останешься моей тенью. Тенью моего света. — говорил Аомине отрывисто, будто нервно. В просторной комнате повисло напряженное молчание... — Да, мой господин.