Без меры, без цены

Вечернее время, когда небо окрашивается яркими красками, не любят только единицы. Рэтчет любил это самое вечернее время, особенно закаты. Вособицу когда работа на этот день закончена и вроде бы всё естество хочет отдохнуть, но желание глотнуть свежего воздуха на балконе пересиливает. Мирно сложив руки на перилах, он задумчиво вглядывается куда-то вдаль, чуть прищурившись от яркого света. Такие моменты иногда приятно разделять с кем-то, а иногда и наоборот. Медик обычно «курильщиков на завтрак ест», и с его-то профессией это неудивительно, но был один человек, у которого эту привычку терпел. Сделать ничего не мог, потому и терпел. Оптимус на все его ругательства кивал головой, а потом уворачивался от всех предметов, что в него кидали. С сигаретой между пальцев, естественно. А потом, за годы дружбы и совместной службы, Рэтчет смирился как-то. Пришлось смириться, точнее. Почему-то именно в этот вечер мозг решил напомнить, что оранжево-красный закат временами бывает в загрязнённой атмосфере. А вспомнил это сейчас он, по-сути, потому что дышит пылью, хотя бы оттого, что другого оправдания в виде моря или вулкана рядом не было и вряд ли будет в ближайшие несколько тысяч лет. Почувствовав знакомый горьковатый запах, рыжеволосый уже как-то на автомате перевёл взгляд на его источник. Из-под насыщенно-синей краски проступает седина, показывая, что слишком многое пережил. Глаза практически закрыты, но, тем не менее, взгляд устремлён куда-то вдаль. И медик не может оторвать взгляд, когда тот делает новую затяжку, даже отвернуться не пытается, ежели тот поворачивается к нему. — Любуешься? — голос Прайма хриплый, однако слушать всё так же приятно. И всё так же где-то на глубине его глаз отражаются проблески того мальчишки, которому он простил пагубную привычку, коя, как-никак, чудом не сгубила его. — Думаю, как вырвать эту дрянь у тебя из пальцев, — ехидничает Рэтчет и улыбается с ним в унисон. — Мне так думается лучше, — Оптимус стряхивает пепел с сигареты. — И о чём думаешь? — медик чуть потягивается, разминая затёкшие от стояния в одном положении мышцы. — О тебе, — тихо отвечает Прайм и смотрит на него. Вместе со смущением Рэтчета накрывает сильное дежавю. Потому что точь-в-точь такой же разговор у них произошёл ещё давно, кажется, в школьные годы. Тогда Оптимус частенько таскал своего друга на улицу, потому что, видите ли, ему одному курить скучно. Будущий на тот момент медик вновь страшно ругался, прежде чем были произнесены решающие слишком многое в их жизни фразы. И точно так же Прайм неожиданно оказывается слишком, слишком близко. Даже теперь зная, в чём подвох, рыжий притягивает его за ворот рубашки и жадно впивается своими губами в его, а не стоит как истукан. От внезапно возникшего напора, он податливо приоткрывает рот, позволяя выдохнуть дым, который, вроде как, терпеть не может. Просто ненавидит из-за напоминаний о войне, в которой погибли слишком многие. А обожает, едва ли не зависим от таких поцелуев, когда остаётся сладкая горечь, а отстранившись, от долгого выдоха идёт сизый дымок. Докуривает Оптимус молча, держа ладонь на его талии, а после небрежно бросает окурок куда-то вниз, говоря сиплое «Завтра с утра приду», и удаляется, даже не поинтересовавшись, будут ли его ждать. Потому что, чёрт побери, будут.