Ребячество

      Чимин вообще не понимает, как такая охуенная прима-балерина (хоть и бывшая, но все же) как он, у которого жопа с ляжками настолько вроде классная, что ее бы, наверное, не отказался слепить сам че-то там… Бурито ди или ди Буо… нарроти? Михаэлонджи, нет, стойте, блять… Микаэлуджи… Микелонджи?       — Микеланджело, дубина. — Намджун смотрит презрительно, и до Чимина только сейчас доходит, что он вообще-то про свою жопу вслух думал, и это пиздец как неловко.       Вообще, с Намджуном они братаны по несчастью, потому что один гений, у которого айкью под 200, второй вообще вроде как танцует аки нимфа, но без Аполлона, правда, и так сойдет. И хуй знает, как их занесло работать барменами в гей-клуб, где каждый день кто-то пытается засосать тебя в толчке или покуситься на твою девственность прямо тогда, когда ты смешиваешь эту поебень с другой хуйней, стоя за стойкой. Не работа, а битва на выживание, но за неплохие деньги, слава Богу.       Просто директор Сокджин мудак-хитрожопый, который в объявлении на работу не указывает точное название бара, но благодаря тому, что говорилка подвешенная может поставить тебя в такое положение, что не принять предложение… ну, просто, нельзя. На самом деле, он, может, и отказался бы, если бы не тот факт, что за квартиру надо платить, что в этой квартирке живет еще и брат младший, у которого в школе залупа какая-то и каждый месяц то за шторы сдайте, которые стоят как крыло самолета, то учительнице на мел новый, который будто из кокаина, ей богу! И за это все родители как бы должны платить, но те, к большому несчастью, погибли при автокатастрофе, когда ехали к Чимину на концерт. И это тогда было большим ударом.       У ДжиХуна истерика была каждый день, он подолгу не возвращался домой, а Чимин балет бросил и просто чуть не повесился. Если бы не Чонгук, его одногруппник по бальным танцам и просто друг лучший, который его из этого дна вытащил, произнес свои мотивационные речи, в которые Чимин тогда не поверил абсолютно, но которые будто гвоздем в бились в голову, возможно, оставил бы он мелкого на произвол судьбы и отправился бы за родителями.       «Есть такая фраза: «Бог всегда справедлив». Хотя иногда кажется, что он милостив, а нихуя не справедлив, но опустим это, Чиминни. Люди, которым выпадают эти испытания, как и ты, надрывая горло, спрашивают у неба: «Боже, блять, за что ты посылаешь мне эти испытания?!», но… Всевышний старик посылает нам такие трудности. Потому что у нас и у других людей есть сила преодолеть их.? И, пройдя через них, человек немного взрослеет, потому что когда в ебанном болоте, которое как Марианская впадина, никак не заканчивающаяся, не видно ничего впереди… ты все равно вновь встаешь на ноги. Такова сущность человека. Хоть я и не верю в Бога, но это все же звучит круто, не правда ли?»       Чимин тогда подумал, что этот пиздюк дохуя умный, и если отставить религиозную мудятину про всеведущего Брата — то это, как бы, возможно, глупо не звучало — помогло. Он поднялся. Поднялся благодаря мелкому и не позволил брату упасть. Они тогда не дали ему упасть. Это они тогда бегали по каким-то гаражам и промывали ДжиХуну желудок по совместительству с мозгами, потому что тот от ебаного горя таблетками начал закидываться. И его можно было понять. Это они тогда все вместе буквально сражались за то, чтобы не быть сданными в приют: Чонгук вместе с этими двумя братами-акробатами умолял на коленях свою тетушку взять над теми опеку. И та взяла ведь, от скуки, правда, ибо своих детей никогда не было, а теперь хоть кому-то можно связать жутко колючий свитер с каким-нибудь уродским рисунком и знать, что тот будет его носить обязательно, ибо по-другому нельзя абсолютно.       Они… все вместе тогда стали чуточку сильнее.       — Вечер в хату, хён, — Чонгук расположился за барной стойкой и тепло улыбнулся. Чимин кивает, но натыкается на струйку крови, что и не думает останавливаться, продолжая свой маршрут на губы Гукки.       — Мы попытались пройти бесплатно. — Чонкуг смотрит зло влево от себя, забирая у Чимина предложенную салфетку. — Это Юнги, и актер из него так себе.       Он смотрит и видит как раз того самого Аполлона, которому только флейту дать — и все: забирай меня скорей, увози за сто морей.       У Юнги кожа кажется белее чиминовой рубашки, взгляд в узких лисьих глазах дохуища злой и темный, а волосы, как цвет моря мертвого. Это сейчас Чимин кажется мертвым, потому что тот смотрит ненавистно и басит:       — Ты тоже, блять, один из них, да? — у того настроение летит к ебеням со скоростью света. Говорила же мама «внешность обманчива». Чон передергивает плечами и осторожно интересуется, отодвигаясь, потому что еще одного разбитого носа ему явно не нужно:       — А что, понравился?       Тот бурчит что-то нечленоразборчивое и обещает сюда больше ни ногой.       — Значит лицо красивое есть, а воспитания нет, да? — Чимин ставит громко стакан возле этого дрыщавого красавца, отчего они вместе с Чонкугом вздрагивают, махает Намджуну и уходит домой. Хватит с него сегодня.

***

      Чимин ни черта не втыкает, когда в течение месяца Гукки приходит в бар вместе с этим грубияном. Друг обычно сваливает в гущу пидорестической дискотеки, оставляя того раздражать Пака одним своим видом. Он, конечно, пожалел вообще, что вставил тогда свои пятьдесят копеек и свалил, оставив выслушивать следующий поток дерьма Намджуну, но говно в жопе не держится, что уж тут поделать.       На самом деле, Юнги невозмутимо попивает свой коньяк (который рыжий бессовестно, как обычно и делал, разбавил с водкой, чтобы не остаться в накладе) и чиркает периодически что-то в свой потрепанный блокнотик. Кидает, правда, иногда на бармена нечитаемые взгляды и не произносит ни слова ведь, падла.       — Скоро до дыр протрешь, — Намджун смеется, забирая посуду с полотенцем из чиминовских рук. — И сквозь него тоже, боюсь, отверстие сделаешь.       — Я пялился?       — Я бы даже сказал — пожирал взглядом. — У Намджуна сейчас просто рот разорвется от улыбки. Блять.       Блять, блять, блять, блять. Чимин вздыхает, ненавидя себя еще больше, и чешет шею без остановки от неловкости.       — Он о тебе спрашивал.       — И что спрашивал? — Чимин удивленно и выжидающе смотрит на Намджуна, тот щурится, ставя стакан на место и довольно произносит:       — Давно ли тебе нос ломали? И почему Паку кажется, что они не подружатся…?

***

      Он сегодня заканчивает раньше, чем обычно. Кидает Намджуну «земля тебе пухом», потому что Сокджин не на шутку раздражен, а у того ночная смена, настроение хорошее и планы устроить начальнику ещё одну рабочую смену, правда, не особо гетеросексуальную, но это не так важно, если честно.       Чимин стоит несколько минут у входа, наслаждаясь прохладным ветерком и дергается, когда слышит чье-то кашлянье где-то возле него. Эти хриплые блюющие звуки принадлежат, как ни странно, тому самому Мин Юнги, который после десятой стопки виски выглядел абсолютно трезвым. И Чимин бы оставил его, пройдя мимо раскорячившийся фигуры, но если Чонгук узнает, что тот прошел мимо его друга, когда тому было плохо, то он наверняка разочаруется. Поэтому он достает свой выглаженный белый платок (который так любовно выглаживала тетушка) с бутылкой воды, наклоняется и сует их прямо в руки недоуменного Юнги. Тот смотрит на Чимина долго, но кивает благодарно, открывая воду.       — Ты в порядке? — рыжий спрашивает спустя некоторое время, когда тот начинает подниматься, облокачиваясь на кирпичную стену бара.       — Ага.       — А… Гукки где?       — А Гукки сказал, что в жопе у Техёна. И Чимин думает, что они все-таки найдут общий язык.