Ребячество

Ледяная жесткая вода бьет по лицу, словно пощечина, но не помогает придти в себя. Юнги протирает глаза и чувствует как нежная чувствительная кожа рвётся, оставляя тонкие полосы царапин, от чего итак уставший вид становится ещё более изнемогшим. Юнги смотрит на себя в плоское ржавое зеркало, и усмехается параллельности — не он один тут гниёт изнутри. Рваный костюм и, кажется, бесконечное количество ноющих гематом и ссадин — он сегодня идеально вписывается в атмосферу старого заплесневевшего туалета дешевой забегаловки — прям таки дерьмовая картина маслом. Хотя Хосок оптимистично бы вбросил, что ретро-стиль всегда в моде и где бы он, в принципе, был не прав? Он выходит на улицу и вместо свежего воздуха вдыхает никотин, чужую кровь и пот, — не может вымолвить ни слова. С соленым пепельно-металлическом вкусом ком в глотке перемешивается с давящим чувством вины и Юнги, кажется, кончается на глазах. — Припудрил носик? У Чимина хриплое ехидство и вид ничуть не лучше. Он сидит на каком-то разваленном куске бетона, напоминавший бывший бордюр, курит и внимательно смотрит с минуту. Хмурится. — Ты ни в чем не виноват, ок? Я сам выбрал пойти за тобой. Юнги, опустив глаза хочет вернуться в прошлое и все исправить, оставить мальчишку в приюте, молиться о том, чтобы его забрала любящая, добрая семья, которая бы давала ему все, чего он хочет. Если бы Юнги тогда не повелся на эту — не его, решительность, если бы он выбросил эти дурацкие мысли, что он вообще имеет право брать под своё сломанное, грязное, безответственное крыло, такой луч надежды. Если бы… Чимин обнимает его как всегда нежно и аккуратно, словно держит хрустальную вазу, гладит его торчащие, миллион раз обесцвеченные, сапфировые волосы — и улыбается так, словно ничего не произошло. Юнги от этой безграничной нежности крошится незримо, цепляется осотом за чужой пиджак, дрожит, мельчая. Чимин шепчет, что пока они живы — все исправимо, и Юнги по-идиотски просто пытается, — верит.