Ребячество

Чимин трахает Юнги по пятницам, ровно в пять часов вечера, когда солнце опускается на указательный палец левой руки линии горизонта. Заканчивает неизвестно во сколько, так как сложно следить за светом через маленькое окошко в сырой тесной камере, пока из тебя вытрахивают душу, но уходит точно в восемь часов вечера, когда солнце на мизинце. У Пак Чимина добрая натура, выжженные полу желтые волосы, и темно-оливкового цвета кожа, которой, кстати, очень подходит синяя ткань формы. Он, в принципе, как любой благодушный, адекватный человек умеет в эмпатии и сострадания, поэтому трахать Юнги другим надзирателям и сокамерникам не разрешается. Он приносит ему блокноты с котятами, ручки, иногда что-то более путное из еды, чем то, что они едят в столовой. Читает его стихи задумчиво, смотрит после на Мина жгучим взглядом. Молчит. Никогда не давая никакую оценку его, прожигающему срок, хобби. Иногда Юнги задумывается, мечтает, как бы сложилось бы их общение, если бы не разделяющая их металлическая ржавая решётка. Он бы, наверное, привязался бы к нему также сразу, как бродячая собака, которая получила каплю любви. Любви, которая на самом деле, вообще ни к чему не обязывала. Наверное, все было то же самое, только свободней. В какой-то момент Пак Чимин не приходит и никогда больше не придёт, Юнги определяет это сразу, когда солнце оказывается на безымянном пальце, ближе к горизонту. И он его бросил. Дал поесть с руки и ушёл, не оборачиваясь. Любая шавка чувствует, что хозяин вернётся домой, Чимин —нет. Мин Юнги был уверен в этом и был не готов к тому, что его дыра вместо сердца станет больше, а закат в этот раз наступит быстрее, чем он поднимет руки к окошку. Чон Хосок оказался безгранично болтливым пацифистом, которого через миллионные, знакомые рукопожатия просто взяли на работу, поэтому Мин Юнги он не трогал. — На самом деле, Чиминни запретил тебя трогать. — Закуривая и опираясь спиной об решетку, сползая и присаживаясь на холодную плитку начинает говорить, поправляя фуражку. — Он уволился. Сказал, что хочет танцами заняться, вроде. Но сказал, что проследит и сломает в случае чего любому ноги. Тюремный танцор, да? Вдохновил ты его на творчество… – Без ответа. – А! Ещё вот, на. — Хосок передаёт Мину конверт с нарисованными котятами через плечо. Юнги смекает быстро, разрывает бережно бумагу, но кажется, что это его сердце сейчас вот-вот разорвется. Достает оттуда розовый кожаный ошейник, на котором выгравирован адрес и номер, пробегает быстро глазами по письму, пропуская мимо ушей ржач Хосока. «Жду блудного котёнка домой.» Он перестаёт следить за горизонтом солнца — отсчитывает палочки на стене, перечеркивает каждую четвёртую белым мелом и обещает выйти, и набить Пак Чимину ебальник.