Босиком по облакам

И не делали так нормальные люди. Не потому что не могли - не хотели. Бессмысленное, сложное дело. Совершенно ненужное, пустое. И правильно, должно быть. Он посвятил этому жизнь. Он из тех людей, которые меняют себя сами. У него было два принципа: "надо" и "хочу", причем, первый приоритете. Но в конце выиграл второй. Ему ведь не нужно было становиться самым сильным. А вот драться надо было учиться рано - иначе в неблагополучном районе не выжил бы. Учиться его никто идти не заставлял. Работать над собой - тоже. Ему это было надо, потому что он хотел. А в двадцать это стало еще и жизненной необходимостью - защищать слабых. Наблюдать за прахом времени и ручьями утекающих возможностей интересно и скучно - для каждого по-разному. А если он сам выбирал свой путь? Он хотел, чтобы его уважали, и, прежде всего, он сам. В не-желании убегать отчего-либо. В не-желании прятаться. Сила пьянила, но не опьяняла. У него было много желаний, но их перевешивало одно "надо", которое ради одного "хочу". Силы достаточно, чтобы защититься, но не всегда достаточно, чтобы защитить. Поэтому он принимал предложение, от которого можно и нужно бы отказаться было уважающему себя... Но ему внезапно оказалось кого защищать. Волосы - снег, глаза - море штормовое с искрами молний, а голос - серебро. История жестокая и нечеловеческая, прошлое лучше не ворошить, пусть пылиться в кладовке вместе с остальным хламом. Временем жизнь отмерена. И всеми принципами относительно людей можно пренебречь. Не человек. И внутри что-то непонятное, но точно родное. Странное, забавное "душа моя", звучащее не кричаще-каррикатурно, а искренне. И никакого зоопарка. И ответ "свет мой". И оба обращения, таких подходящих и родных - из её народа. Он менялся сам. Постепенно, не торопясь, не ломая, а разогревая себя, будто глину и пальцами форму придавая, какую хотел. Ему помогали. Его меняли. К его - холодным и мозолистым - пальцам добавились другие: мягкие, невероятно легкие, гладкие. Так проще. Он менялся - теперь все иначе. Зачем защищать прохладный, искрящийся на солнце снег и штормовой океан, слышать серебро? Если этого нет. Души его нет. Отобрали. Раньше костлявой, раньше срока. И обещание - ждать, даже после смерти. "Не торопись, ты еще попадешь на дорогу. И мы пойдем навстречу друг другу, свет очей моих." Буквы от толстого карандаша жирные, почти расплывчатые, явно в торопях написанные, неровные, прыгающие. Но столько не ждут. И не важно, что месть слишком было жестока и несоразмерна по мнению каких-то. Досталось по незнанию, но соразмерно. Спасти можно было лишь льдинку, отколотую от снежной бури, что бушевала в океане до этого. И имя такое же, и фамилия. И приставка эта дурацкая тоже льдинке. Не успел. Не успел заработать достаточного авторитета, чтобы в отсутствие себя защитить, от случая не уберег, а за что?.. Не с ним, с его душой. Ему ясно за что - он слишком много натворил в надежде мечты своей достичь. Не в надежде даже, в уверенности, который в будущем дне не было. И спрятать хочется, вот только где. И почему-то даже с того света его душа пользу приносит. Слишком мало было счастья, слишком много боли и бессонных ночей, не ею вызванных. А маленькой льдинкой с коротким именем. Не сразу удалось вывести закономерности, не сразу признать черты и его, и его души, но удалось. А раз понял, то и исправить не трудно. Льдинка - вся в душу его. Волосы - снег, глаза - небо, а голос - серебро. Почти тоже самое. Он помнит рассказы ее, помнит почти все песни и поет без слуха, совершенно ужасно своей льдинке. А она подпевает-подскуливает. Он не до конца понимает, как с льдинкой себя вести, но его душа - снег, океан и серебро, - даже с того света подсказки-записки оставила. И компас, не похожий на Лог Пос, привел туда, куда обычно смельчаки не заходят. И все остальные тоже. Во избежание. Его учат, объясняют, очень много говорят, пока его льдинка играет со светом и миром. Возвращение обратно ознаменовалось радостью, оживанием. И несколькими годами на солнечном острове с целыми полями цветов, которые его снег и его льдинка так любят. Пускай сложно, но они оба стараются. Нрав у дочки явно мамин, хотя и его черты если не снаружи, то в глубине точно есть. Просто первые ярче. Так и должно быть. Небо к небу тянется, льдинка летать любит больше матери, хоть и не раз подобные полеты заканчивались ссадинами, синяками и разбитым носом. Не сразу, но догадался Волю использовать. С непредсказуемым ребенком даже сложнее, чем с дозорными. И не в предсказуемости дело. Он часто отлучался, но всегда старался скорее вернуться назад, чтобы не отобрали, не стерли, не уничтожили. И с Рыжим уже почти по принуждению дрался. Тот, будто специально, но крайне вовремя, лишился руки и дал повод не разводить бестолковых сражений. Ему уже надоело, да и незачем почти. Некуда и незачем, когда в доме, любимом и теплом, ждала любимая дочь. Яркая, живая, похожая на мать и на него самого, родная. Его авторитет снова сыграл с ним злую шутку. Его льдинку ненавидели и боялись, потому что не человек, потому что дочь пирата - пусть и Шичибукая, - потому что слишком порой мешает. У нее была своя справедливость, свои принципы, своя мораль, похожая на мораль родителей. Только она от нее не отступилась ради кого-то. Пока случая не было, а потом - не известно. Его льдинка слишком добрая, приходила домой несколько раз в синяках, с красными щеками - явно побитая и, встав в проходе, тонкими ручками, растопырив пальчики, пыталась доказать: - Папа, все хорошо! Они не так меня поняли! Я неправильно объяснила. И чуть плачет. Он понимал - слезы не только из-за него, но и из-за ребят из деревни. Он изменил своим принципам ради дочери, не стал мстить, а предложил ей уехать. Пусть ребята будут сами с собой, раз им не интересно. Обиды ее ненадолго хватило, но она усиленно дулась до посадки на корабль. - Почему я хочу на них злиться, а не могу? - задала она вопрос, помогая перетаскивать всякую мелочь. - Ты добрая, Айс, слишком добрая. Не хочешь - не злись. - Пап, а кто тебя потом защищать будет? Вопрос неожиданный, ему даже на секунду не на что ответить было. - Я сильный. Я сам буду защищать. - Пап, я видела стариков в деревне - они с каждым днем слабеют. Их надо защищать. Ты тоже постареешь, мы не живем вечно и не надо, там, за гранью, нас ждет мама. Научи меня защищать. Нытье продолжалось, а дальше пошло грозное оружие - аргументы и грубая сила. Дочь подробно и на пальцах объясняла ему то, что он и так знал. Он знал, что это нужно будет делать. Девочке десять, она уже делает какие-то упражения и договорилась Ёру каким-то волшебным способом, не иначе и с его же помощью тренировалась. И в местное додзё бегала уже года четыре как. Льдинка его. Волосы - снег, глаза - то пасмурное небо, то бурный океан, голос - серебро или хрусталь. Они находят свой новый дом через полгода, почти перед ее днем рождения, на острове из опасных животных только обезьяны, а так - пустой замок, не так давно заброшенный и огромная библиотека. Она росла, училась все быстрее и почему-то до сих пор дружила с Ёру, как его душа. Пока в семнадцать не исчезла из его поля зрения, просто сбежала. Он искал - долго, напряженно, а когда нашел - это была уже не его дочь. В глазах - что-то слабое, другое, запуганное, недоверчивое. Тоже яркое, тоже сильное, но нечто другое. Если бы он не был ее отцом - не узнал бы. Так что в охапку - и к Ягануе. Старая карга говорила, что его дочери нет. Дочь у него сильная, но застигла ее девчонка врасплох. - Отпусти её, не твоя это дочь. Просто смирись. Я её из другого мира не достану. Сядь. - Говори уже. - Сел и стих, кому сказала. Табуретка по воле хозяйки дома подпрыгнула прямо под колени и заставила сесть. - Она умерла. Просто смирись и отпусти эту девчонку. Пусть делает, что хочет. Ягануя провела по его колючим волосам - единственная степень утешения, которую он бы принял. Он знал, что ей жаль. И эмоций нет больше, потому что больше - невозможно почти. И боль внутри глухая, родной за все эти года почти стала. Как будто он без нее теперь может жить. Терять дочь больно. Достаточно сильно для того, чтобы следить за новой девчонкой, за телом, в котором уже не его дочь, а кто-то другой. Пусть делает, что хочет, только дочери шанс оставит. Девочка постоянно нарывалась, казалась бравой и вела себя совсем не как льдинка. Назвалась каким-то длинным именем с приставкой D., но он знает, что девчонка лжет - дочь, хоть такую же носит, ведет себя по-другому. Он высадил ее на ближайшем острове и выдал мешочек с белли. - Ты убила мою дочь. И только потому, что есть слабый огонек надежды, я помогаю тебе, а не убиваю. Девчонка смотрела недоуменно, у неё, видимо, был шок, но ничего так и не сказала, когда он уходил. И через год её библи карта сгорела.