исповеди городских кварталов

　 　Их оправдывает молодость. Он — запредельно пьян. Она — слишком восхитительна. 　 　Их спасает случай. Ему — почти девятнадцать. Ей — одиноко внутри бетонной коробки. 　 　Селина пальцами в его взъерошенных волосах, как по натянутым струнам — она далека от музыки, она лишь видела, как быстро и бездумно перебирают вдоль по грифу гитаристы в Нерроуз. У нее своя мелодия: накручивает угольные и зачесанные назад завитушки на безымянный, чуть оттягивает назад и смеется как в детстве, дергая маму за платину локонов. Ей почему-то забавно от того, как Брюс по-кошачьи щурится, приглушенно сипит, стоит ей дернуть рукой чуть сильнее прежнего. 　 　— Ты так красиво улыбаешься. 　 　Кайл всегда хмурится, поэтому в неполные -дцать у нее характерная морщинка между бровями. Но здесь, при тусклом свете подвешенной на проводе лампе, она тянет уголки пересохшей каймы и хохочет. Он — выпивший и от этого по-дурацки забавный. Она — хмельная для него и по-экзотически непривычная. 　 　Уэйн осторожно ведет загрубелой ладонью по ее щеке, переводя большой палец на вздернутые губы, чуть надавливая кончиком. Рот постепенно приоткрывается под натиском, а пропитавшаяся запахом крепких мальборо подушечка скользит вовнутрь, упираясь в линию зубов. Селина перехватывает его затянутое кожаным ремешком часов запястье, медленно оттягивая от своего лица. Он напрягается. 　 　— Не перегибай палку. 　 　— Я не имею права тебя касаться? 　 　— Только лишь тогда, когда я захочу. 　 　Она сползает с его колен, и старый пыльный диван отчаянно скрипит при движении двух тел. Брюс раздраженно откидывается на твердую спинку, теребя верхнюю пуговицу хлопковой рубашки. Становится жарко и напряженно. Или просто алкоголь бьет в голову. А может Селина, натянувшая его однотонный синий пиджак поверх облепляющей тело майки, выглядит слишком хорошо. Слишком хорошо для этого места, которое протяжно стонет в унисон вереску проезжающих под окнами полицейских машин. 　 　— Как тебе? 　 　Кайл крутится на месте, натягивает рукава однобортного блейзера. Его длина едва прикрывает ее бедра, на которых болтаются бесформенные бойфренды из секонд-хенда. По ее все еще влажным после контрастного душа волосам скользит свет уличных фонарей возле заведения напротив, которые тухнут словно по щелчку — значит, время уже давно переступило отметку в двенадцать ночи и хозяин забегаловки, худощавый туберкулезник Карл, уже закрылся. 　 　— Лучше без него. 　 　— Без него? - она смеется, - боже, Брюс, где потерялась твоя джентльменская скромность? 　 　Он нервно поджимает губы, но не говорит ничего в ответ. Молча тянется к липкому стакану, на внешних стенках которого остались алкогольные дорожки, и потягивает коньяк. Ему, может быть, стоило бы прекратить пить, но у него сегодня праздник (День независимости Америки? День Готэма? День рождения собаки?), и он оправдывает себя. По нетрезвому уверенно оправдывает себя. 　 　Селина вытряхивает большую, размером с поднос пластинку из потрепанной упаковки, и мучительно разбирается со строением старинного проигрывателя. Он издает противные скрипящие звуки, картридж с иглой туго оттягивается в сторону, но ей все-таки удается вставить винил. 　 　— Знаешь, на блошином рынке иногда бывают интересные и, главное, новые штучки. Последний альбом Дуа Липы стоит пятьдесят пять долларов на амазоне, а здесь я выдурила за десять в почти целой упаковке. 　 　Она недолго возится со скоростью воспроизведения музыки, а потом все-таки нажимает старт. Длинные эховые звуки синтезатора растворяются в пустом стакане Брюса, который внимательно наблюдает за Кайл; она несмело двигается в такт песне, покачивая бедрами. Незастегнутый пиджак соскальзывает с плеч, обнажая участки по-аристократический бледной кожи — в Готэме никогда не бывает солнца. Она изящно извивает руки в воздухе, подняв их над головой, и прикрывает глаза. Она по-прежнему недостаточно уверена в себе, чтобы быть раскрепощенной и чувствовать, видеть его без прикрас увлеченный взгляд на себе. Он до сих пор слишком не в себе, от чего ему кажется, что ее танец похож на движения древнегреческих богинь, вроде Афродиты. 　 　— Не смотри на меня так, пожалуйста. 　 　— Не могу оторваться. Ты прекрасна. 　 　— Тогда иди ко мне? 　 　Селина останавливается посреди комнаты, залитой туманным блеском луны. У нее сбивается дыхание, когда он поднимается с дивана и засучивает рукава. Она внимательно рассматривает его руки: крепкие, покрытые реками взбухших вен. Она инстинктивно перебирает пальцами по своему запястью, пытаясь нащупать дорожки у себя, но вместо чувствует лишь гладь молочной кожи. 　 　Брюс стягивает растянутый блейзер с ее хрупкого тела, и он грузом сваливается им под ноги. От него тянет сладкой мятной жвачкой, дорогим алкоголем и сигаретами. Мальчики в восемнадцать так не пахнут, думает она. Мальчики почти в девятнадцать выглядят, как щенки, а он нет, замечает она. Но мне все нравится, решает она. 　 　— Я не умею танцевать, - он хрипит в разы тише голоса Дуа. Селина все равно его слышит. 　 　— Это не важно, - она пьянеет от него. Брюс все равно сильнее. 　 　Их оправдывает музыка. Пусть это выглядит как последний танец, пусть их союз предначертан небесами. 　 　Их спасает молчание ночи. Ему давление бьет волнами по голове. Ей сложно держать над собой контроль, и она оголяет себя (душу) перед ним. 　 　— Я хочу быть лишь с такой, как ты. 　 　Брюс вжимает ее худощавое, нежное, фарфоровое тело в дрожащую оконную раму, длинными пальцами выстукивая барабанную дробь летнего дождя по ключицам. Он смакует ее прерывистое дыхание, ее горькими после шоколада губы, ее пахнущее мылом тело. Она бьется головой об стекло, шипит и скребёт срезанными ногтями по обтянутому рубашкой торсу. 　 　— Я не готова всю жизнь терпеть твои выходки. 　 　Селину штормит. Правильные мальчики не делают то, что делает Уэйн. Правильные мальчики заканчивают Кэмбридж, открывают бизнес при папе-магнате и носят золотые ролексы. Но плохие не напиваются до беспамятства, чтобы осознанно переступить черту, чтобы забить на кодекс, честь и мораль. Чтобы сдавливать ребра, бедра, талию. Чтобы пересчитывать родинки, мурашки и шрамы. 　 　Их оправдывает Вселенная. Он, несмотря на количество промилле в крови, запомнит все от первого прикосновения до последнего вздоха. Она сделает все, чтобы никогда этого не забыл. 　 　Их оправдывает жизнь. Обычно таким не по пути.