Afraid to poison you

Эдди Каспбрак ненавидел свою маму. Понимал, что она хотела как лучше, увозя его в другой город, подальше от его друзей, от постоянно пропадающих детей в мистическом Дерри. Стоит ли говорить, что её попытки опять пошли не по плану? В свои 14 лет, будучи довольно слабым и низкорослым подростком, да еще и с приступами астмы при малейшем поводе для нервов, мальчик уже заранее готовился к издевательствам и насмешкам в новой школе, в которой уже никто не встанет на его защиту. Все вечера парня теперь занимали заклеивание всё новых царапин и ссадин пластырями, намазывания синяков кремами и вечными «Ричи, всё хорошо, мне действительно повезло с одноклассниками, тут клёво» в вайбере. С каждым «всё хорошо» Эдди всё больше и больше давился слезами, но просто не мог написать правду, просто потому, что она бы ничего не изменила. Месяцы шли, парню всё больше становилось обидно, когда он видел фотографии старых друзей вместе. А еще сильнее его ранили фотки в инстаграме Ричи с какими-то парнями, с сигаретой в губах, с постоянными тусовками в сторис, с его странным новым стилем, где дырки на огромных оверсайз футболках открывали его острые ключицы. Он был так далеко от всего родного, что с невероятной скоростью падал в пропасть депрессии. Соня Каспбрак видела, что творится с сыном, но не могла даже просто вытащить его из комнаты, чтобы поехать к психологу. Она начала бояться собственного сына первый раз в жизни, после того как он однажды заявил, что все её таблетки — полное дерьмо, и что он хочет к друзьям. Но теперь он не хотел вообще ничего, и пустой холодный взгляд в обрамлении пушистых ресниц её сына пугал до мурашек. Ватные диски в крови в мусорке. Отмазаться было просто ― будто его очередной раз побили в школе. Его и били, но вот только этим всё не заканчивалось ― Эдди стал так ненавидеть себя, своих «друзей» и мать, что начал и сам неплохо справляться с причинением боли себе самому. Спустя год пустого тоскования и наблюдения за веселой жизнью оставшихся в Дерри бывших товарищей, он стал безразличен к ним, обрубил всё общение, и решил, что больше его никто не сможет обидеть. Он забросил учебники и занялся собой. Ежедневные пробежки и тренажерный зал помогли парню и вытянуться в росте, и стать значительно сильнее. Он даже стал меньше задыхаться. Он теперь не боялся, не нервничал, и физически стал крепче ― к чему тут ингалятор? Ссадин и синяков после посещения школы стало едва ли меньше, но противники Эдварда получали даже больше травм, чем он сам. В очередной похожий на все остальные день, спустя три года, его мать (опять без его участия) решила, что так продолжаться больше не может, выставила дом на продажу, вызвала несколько грузовиков для вещей и не оставила никакого выбора: «Переезжаем. Мы возвращаемся в Дерри». Последний вечер в доме, уже окрепший 17-летний юноша с порезами на руках и ледяными глазами провёл в истерике, с разбитыми об стену кулаками. Он так давно не прибегал ко всему этому дерьму. Возвращение в родной мерзкий городок и в старый дом было последним, чего он мог хотеть. Он не стал смотреть аккаунты «лузеров» перед приездом в город. Он никому не сообщил. Ему было невероятно всё равно, он хотел лишь не попадаться никому на глаза, быть неузнанным и поскорее закончить школу, чтобы очередной раз распрощаться с Дерри и уехать в колледж. Но трудно не заметить новичка, когда он приходит посреди учебного года, да еще и выделяется в толпе своим немаленьким ростом, красивым лицом с огромными глазами и стройным спортивным телосложением. И, либо в школе Дерри закончилась эпоха издёвок, либо хулиганы просто не желали соваться к новичку, который носил на лице маску «я ненавижу весь мир», но Эдварду его старая-новая школа казалась просто курортом, по сравнению с прошлой, где ежедневно приходилось держать удар. Школа казалась просто раем первые пару дней, до тех пор, пока он ловил взгляды лишь симпатичных девушек в коридорах и соседей по столу на обеде. Пока на четвёртый день он, стоя у своего шкафчика в коридоре, не услышал звонкий с хрипотцой окрик «Эдди?!..». Он резким движением захлопнул шкафчик, и, не оборачиваясь, побежал в сторону туалета, захлопнул дверь кабинки, судорожно нащупал ингалятор в рюкзаке, нажал и глубоко вдохнул. Впервые за последние пару лет его построенное годами и депрессией безразличие сломал немного огрубевший и прокуренный, но всё тот же знакомый голос грёбанного Ричи Тозиера.