Будто не надвигается шторм

I lead an army right inside Your teenage eyes

Полусонное зарево пробирается сквозь жалюзи, скользит по стенам огненными полосами и рассыпается на пол искажённой решёткой. С коридора тянутся приглушённые голоса и запах лекарств, а в палате — неожиданно уютно и пахнет цитрусом. — Сыпью не покрылся ещё? — Хотите раздеть меня и проверить? Цитрусовое безумие творится в палате — весь штаб только и делает, что таскает сюда апельсины, Кондо уже пытался ими жонглировать, и на одном из них, выпавшем из его рук, Ямазаки умудрился поскользнуться и удариться головой об дверной косяк, и только медсёстрам удалось выставить этот выездной цирк в коридор. К чертям уже эти апельсины, серьёзно, тем более съедает их не Хиджиката, а Сого. — Как у вас там дела без меня вообще? — Нормально, проветрили наконец-то. Ужасный тогда вышел вечер, просто отвратный. Провалившийся план, перегруппировка отрядов, срывы на подчинённых, выводящий из себя Сого, бубнящий под нос что-то про “прокуренную истеричку”, штурм портового склада со скрывающимися в нём контрабандистами оружия, кровавое месиво и геройски пойманная пуля. До конца Хиджиката держался то ли на адреналине, то ли на дурости, а потом понеслись мерзкие сирены и причитания Кондо, и Сого ещё рядом отсмеивался, что рано умирать, что их дома записанная серия дорамы ждёт, всё шутил и выделывался, хотя у самого рука на плече дрожала — Хиджиката дрожь точно чувствовал, ну или ему просто померещилось в предобморочном состоянии. Зачем Сого вообще запрыгнул в скорую и потащился с ним до больницы? — Болит? — интересуется Окита, отвлекаясь от чистки очередного апельсина. Заботящийся Сого может быть только в мечтах или наоборот в кошмарах, поэтому Хиджиката недоверчиво хмурится. — Нет. — А так? — Сого уже задирает ногу, целясь коленом Хиджикате в бок, где под покрывалом спрятана перебинтованная рана, но Тоширо успевает перехватить колено рукой. Мечты и кошмары — только из этого Сого у Тоширо и складывается. — Я нечаянно, — лыбится Сого и продолжает ковыряться в апельсине, а Тоши спохватывается, что пойманную коленку можно уже и отпускать. Апельсин брызгает Оките в глаз, и тот злобно шипит, заставляя Хиджикату довольно хмыкнуть. — Так тебе и надо. Сого начинает счищенные шкурки швырять Хиджикате на кровать. Тоширо со скучающим видом смотрит на каждую прилетающую корочку, с таким же безразличием смотрит на Сого. — Поросёнок? — устало спрашивает он, получает от Сого в подтверждение хрюканье и кивает на свой же вопрос. — Поросёнок. Темнеет быстро, и Сого оставляет недоеденную половину апельсина на прикроватной тумбочке и поднимается с кресла. Даже грустно как-то. — Так себе здесь туса, так что пойду я уже, — Окита демонстративно зевает, направляясь к выходу. — Торчишь тут со мной, прям так сильно скучаешь по мне? — всё-таки решает спросить Хиджиката, невольно ухмыляясь. — Сидеть здесь с вами всяко лучше, чем патрулировать. — Ну-ну. Сого тормозит у самой двери и оборачивается, удивлённо приподняв бровь. — У тебя выходной сегодня, я знаю вообще-то твой график, потому что сам его составлял. Сого молчит, хотя мог бы соврать, что Кондо в отсутствие Хиджикаты поменял смены, ну или придумать что-нибудь ещё, смахивающее на правду, но оправдываться он не собирается, и вместо этого решает поддеть в ответ — всё-таки в этой палате он не единственный, кто что-то мудрит с чувствами. — Благородство в заднице заиграло — летящие не в вас пули ловить? — спрашивает он с прищуром, прячет руки в карманы, отыгрывает безразличие до последнего. — Я сделаю вид, что это у тебя такое “спасибо”. Тоширо, кстати, тоже мог бы соврать, что под пулю попал случайно, и вовсе он под неё не кидался, не прикрывал собой Сого, расправлявшегося мечом одновременно с тремя, но у него совсем нет сил на разыгрывание цинизма по привычному обоюдному сценарию. — Не буду до вашего возвращения новую серию смотреть, — снова хватается за дверную ручку Окита, чтобы уже точно не задерживаться и не ввязываться в откровения. — Вот вам моя высшая форма благодарности. — Я так польщён, что у меня сейчас швы разойдутся от чувств, — усмехается Тоши, и Сого в ответ улыбается, не туманно и гаденько, а с какой-то мимолётной и призрачной теплотой, скользнувшей по лицу недопустимой осечкой, которая стирается через мгновение защитным равнодушием. Интересно. С Сого вообще всегда интересно, вся эта бесконечная сумасшедшая игра с перерывами на душевные разговоры или пьяные объятия — Тоширо другой жизни уже и не представляет. Жизнь без Сого. Смешно. Надо попросить медсестру вколоть ему ещё морфия. — Завтра придёшь? — спрашивает Тоширо, кинув в спину Сого апельсиновую корку. — Врачи прописали вам покой — я обязан этому помешать, — Сого фыркает на задевший его мусор, показывает Хиджикате язык и выходит из палаты. Чёрт с ним, и сам он чертёнок тот ещё, и плевать на мысли в голове, пусть они там переплетаются в какой угодно бред с примесью тоски и тошнотворной привязанности, и пусть потом захочется придушить или вышвырнуть из машины на полном ходу, а сейчас просто нравится скучать, потому что скучать по Сого — это здорово, и без этого пагубного и токсичного кровь уже просто не разгоняется по воспалённым венам. Отвратительно, Хиджиката даже хочет теперь поскорее выписаться, хоть и пожалеет об этом в тот же день. — Сого кусается. Хиджиката для наглядности демонстрирует следы от зубов на своём запястье. Кондо отпивает из чашки, смотрит на отметины и скептически кривится. — Я бы понял ещё, будь вам обоим по пять лет, но ребят. Сого успевает отползти куда-то в сторону подлить себе ещё саке, поочерёдно роняя с плеч края юкаты, и вроде и надо окликнуть, чтобы кто-нибудь остановил сопляка, но выпивший Сого получается слишком очаровательным, и как-то не хочется этот вечер лишать такого занятного явления. — Штабной конкурс красоты, говорите? А смысл? И так понятно, что выиграет Сого, — Кондо хохочет куда-то в хмельную толпу и оборачивается к Тоширо за поддержкой. — Сого же красивый, скажи, Тоши? — Очень. Тоширо на долю секунды прикидывает, что что-то ляпнул, и мысленно отмахивается. Сого и правда красивый, что тут отнекиваться, а сейчас так вообще какого-то чёрта искусал себе губы докрасна, сидит противозаконно растрёпанный и блестит глазами направо и налево — у Хиджикаты не любоваться не получается, поэтому он хочет прогнать его немедленно. — Тоши, ты чего такой хмурый? — разморённый Кондо ободряюще хлопает Хиджикату по плечу и радостно икает, и надо бы уже искать укрытие, потому командующий вот-вот перешагнёт в стадию опьянения, в которой он начинает раздеваться. — Такой ведь чудесный вечер! По-хорошему, Тоширо предпочёл бы куда-нибудь деваться по вечерам, от Сого как можно подальше, да вот только Сого парадоксально постоянно рядом, на патрулировании или на соседнем сидении в машине, а в штабе вечно ошивается в комнате Хиджикаты, где они на пару рубятся в приставку или орут на телевизор за просмотром дорамы, и всё это потому, что они страшно друг друга ненавидят и не переживут и секунды наедине. Идиотство достигло таких масштабов, что даже вселенной уже не смешно. — Хмурится, будто у него запор, — доносится неподалёку язвительный комментарий Окиты, сменяющийся глупым хихиканьем. Ты там сиди помалкивай вообще. Хиджиката вскоре уходит к себе и даже не удивляется, обнаруживая рядом Сого, который поднялся одновременно с ним и поплёлся следом, хохоча на каждом пороге и стукаясь о стены. Тоши открывает сёдзи, впуская в душную комнату вечернюю прохладу и дуновение чего-то неминуемого, одуряющего и спасительного, садится на пол и щёлкает зажигалкой. Сого возится прямо перед ним, маячит голыми ляжками и никак не угомонится. Тоши наблюдает за ним сквозь выдыхаемый дым, и разум туманится то ли от затяжки, то ли от желания касаться до беспорядочных вдохов и до разрывающего вены пульса. Сого наконец-то усаживается, неуклюже качнувшись в сторону, замечает на себе насмешливый взгляд и раздражённо закатывает глаза. — Ой не смотри так, я не какой-то там школьник, чтобы меня тут развезло сейчас. Сого в точности то же самое сказал в прошлый раз, после чего полез оставлять синяки у Тоширо на шее, чтобы проверить потом, получится ли их спрятать под платком. Ни черта не получилось, кстати говоря. — Я тебе повторяю, я не пьяный вообще. За пьяным Сого наблюдать интересно. Он этакая полная противоположность себе самому, и если пьяный Тоширо хочет с кем-то поскандалить, научить жизни или пойти в круглосуточный магазин повозмущаться на сардельки, то пьяный Сого ищет внимания в усиленном режиме и страшно хочет обниматься. И вот эта любвеобильная катастрофа обычно подползает к Тоши, гаркающему в этот момент на кого-то из собутыльников, обнимает со спины, утыкается лицом в плечо и смеётся, лезет под одежду беспощадной щекоткой, обращает наконец всё внимание Тоширо на себя и победно ухмыляется, сверкая порозовевшими от выпитого щеками. — Не пьяный я… слышишь… С Хиджикатой творится кошмарное, потому что Сого залез ему на колени и обчмокивает шею, издевательски медленно и невыносимо трогательно, а завтра это чудовище в лучшем случае попытается подпалить Хиджикате брови его же зажигалкой, а в худшем — закидает гранатами. — Тош… О нет, только не это. — Тош. Договаривай чёртову гласную, дрянь ты такая. — Тош-чан. Твою мать. Тоши тушит сигарету об пепельницу, хоронит её в окурках и заодно и себя, берёт Сого за плечи, вертит как котёнка, заглядывает в раскрасневшееся лицо, не выдерживает и целует в щёку, потом в другую, и ещё раз, и ещё, потому что совести всё равно уже никакой нет. — Фу, прокуренная нежность, — Сого хихикает и ёрзает, уже почти выбрался целиком из своей юкаты, вот-вот вывалится из неё на пол, как змеёныш скинет с себя шкурку и оставит её в онемевших руках Тоширо. Со двора тянет холодом, но он ни черта не отрезвляет, скорее наоборот заставляет прижимать к себе сильнее, до какой-то нелепой цели срастись в единое целое, и Сого в руках обмякает почти безжизненно, и Тоширо покорно ждёт неизвестно чего. Сого отмирает неожиданно, распахивает мутные глаза и страдальчески вздыхает. — Мне пора, я пойду к себе, — заявляет он, выпутываясь из недообъятий, из которых Тоширо выпускать его как-то не торопится. — Останься, — вот это новости. — Здесь ночуй. Но Окита всё равно слезает и встаёт на пол, лениво потягивается, модельно выставляя из-под подола ногу, и Хиджиката смотрит на неё заинтересованно и выжидающе. — И всё-таки до свидания, — прощается Сого и разворачивается, шагает к дверям, грациозно переступая через разбросанные по полу подушки. — Я провожу, — подскакивает с места Тоширо, и Сого с него прыскает, но не возражает против его компании до соседней комнаты. Они добираются по коридору с грохотом и хрюкающим хихиканьем, цепляясь друг за друга и толкаясь, и Сого неожиданно удобный для того, чтобы его хватать, и нужно позвать полицию, чтобы прекратили этот бардак, но Тоши и Сого сами и есть полицейские, и они оба пьяные и кошмарные, и спасать их некому, и хочется остаться в этом беззаботном вечере как можно дольше. Окита приваливается к двери своей комнаты, искрящийся озорством и бесстыдством, смотрит на Тоширо снизу вверх, какой-то вроде всегда рядом, но в то же время такой недосягаемый, умудряется быть чуждым и раскрытой книгой одновременно. — Ох и стыдно завтра будет, — чуть ли не мурлычет он, поглаживая за спиной размытые узоры на деревянной двери. — Только мне, — Тоширо знает, что он-то точно будет с утра мучиться терзающей неопределённостью, пока Сого будет отсыпаться на соседнем сидении, ну или же только делать вид, прячась под своей маской для сна — сбегать от серьёзных разговоров ведь так по-взрослому. — Что ж, ну и плевать тогда, — Сого будто получает на что-то разрешение и тянется вперёд. Это не поцелуй даже — небрежно-надломанное прикосновение губ, сравнимое с ожогом или печатью на приговоре, так хочется придать этому какое-то сакральное значение, не позволить ему рассеяться в хмельном угаре коридорных потёмок. Даже не смей завтра притворяться непричастным. — Будете теперь сердито курить и всю ночь думать обо мне? — Сого отстраняется и по-кошачьи жмурится, и эта его плавающая вежливость — стирающаяся и вновь выстраивающаяся граница, какой-то наигранный шаблон, насмешка над ними обоими, вымученная и жалящая. — Ещё как буду, — Тоширо знает, что на паршивца сегодня уйдёт как минимум пачка. — Спокойной ночи, — Сого ядовито улыбается и скрывается в темноте своей комнаты, и Хиджиката остаётся стоять перед его дверью одиноким джентльменом, и голову кружит так, будто вокруг не штабные коридоры, а школьные, и все проблемы ограничиваются невыполненной домашкой и глупой ошибкой в тесте. Тоширо возвращается к себе и стискивает в зубах очередную сигарету. Ночь будет долгой и осипшей от дыма. В июле у Сого день рождения, а в июне он умирает. Прям так и говорит, что подыхает, сипит и закашливается под грудой одеял в окружении склянок с лекарствами, мечется между презрительным фырканьем на каждого приблизившегося и желанием, чтобы кто-то остался и успокаивающе держал ладонь на горячем лбу. Хиджиката видит этого больного придурка насквозь, поэтому именно он добровольно берёт на себя роль этого “кого-то”. — Валите на работу уже. — Вы поглядите, кто раскомандовался. Тоши уже давно привык и злобное “Пошёл нахер отсюда” читает как “Сиди тут и заботься обо мне”. Вот он и сидит. — Это лекарство горькое и мерзкое, вот сами его и глотайте. — Сого, ну грёбанный детский сад! Ежегодные июньские простуды Сого — какая-то тайная сделка между его дурным организмом и шальным летом, и заключена она была как раз для таких вот сопливых моментов единения. Сопливых в буквальном смысле. — Как же задолбало, — у Сого жалобная хрипотца режет по ушам и защемляет что-то под и без того ноющими рёбрами, он тянется за принесённой бутылкой сиропа от кашля, уже готовясь отхлебнуть сразу из горлышка. — Чашечку мерную возьми, бестолочь, — Тоширо даёт ему лёгкого подзатыльника и тяжело вздыхает. У Сого есть ещё идиотская привычка не подавать никаких признаков ухудшения самочувствия, скромно покашливать в кулак и украдкой шмыгать носом, а под конец дня пугающе внезапно свалиться без сил Тоши на руки, будто его рывком отключили от источника питания, и Тоши наверняка накопил себе уже достаточно микроинфарктов, чтобы благополучно умереть раньше сорока. У Сого измученный вид и придурошная уверенность в том, что все свои мучения он заслуживает. Неисправимый балбес. — Голова болит? — у Тоширо заботиться получается только ворчливо, он ворчливо заставляет принимать лекарства по расписанию, ворчливо проверяет температуру, ворчливо поправляет одеяло, ворчливо гладит по голове после очередного приступа кашля. — Полегче уже, — Оките больно говорить, у него в горле в самом разгаре каникулы в преисподней, и от заботливого Хиджикаты ему скорее всего становится хуже, но Тоширо так не хочется уходить. Хиджикате бы радоваться возможности отдохнуть от выходок Окиты, да только ему, как тогда в больнице, совсем не хочется расставаться, и осознание того, что им друг без друга тоскливо, уже не ошпаривает и не застаёт врасплох, а просто жжётся время от времени, словно незажившая ссадина. Сого вскоре засыпает, и Тоширо уходит во двор пройтись и покурить. Снаружи затапливает зелень, оглушает трель одуревших цикад под палящим безжалостным солнцем, а внутри дома спит Сого, и почему-то всё вокруг горчит чем-то невыносимо печальным. Ночью Хиджикате приходит в голову идея, и он воодушевлённо шаркает тапками до комнаты Окиты поделиться и заодно проведать. Он отодвигает осторожно дверь, прорезая мрак комнаты полоской коридорного света. — Спишь? — Пытаюсь, — Сого отзывается недовольным хрипом и разворачивается на футоне к двери. Тоши заходит внутрь, но дальше порога не дёргается, шепчет в полутьму: — Сого, давай съездим в одно очень классное место? — Сейчас? — Когда выздоровеешь. — Что за место? — Сакура в лесу, обалденная, над озером. — Топиться поедем? — Да ну нет. — Пить будем? — Нет. — Тогда не поеду, — Сого шуршит одеялом, отворачиваясь. — Ну Сого, — Хиджиката злобно шипит, подбираясь ближе. — Поехали, там красиво, честно. В выходной вырвемся, развеемся. Сого снова переворачивается на спину, вытягивает из-под одеяла руку и протирает сонные глаза. — Мне не нравится ваше стремление вывезти меня непонятно куда в лес, я боюсь. — Это я должен бояться остаться с тобой наедине без людей вокруг, но я сам тебя зову зачем-то, — усмехается Тоширо и слегка дёргает Сого за рукав, чтобы не упрямился. — Поехали. Полоска света ложится Оките на лицо, подсвечивает матовые глаза осторожным отблеском, ложится невесомо, будто дразнит, будто говорит Хиджикате: “Смотри, мол, что прячет от тебя темнота”. — Я сяду за руль, — выдвигает своё условие Сого. — Нет, ты не знаешь дороги, поэтому поведу я. — Тогда я всю поездку буду ответственным за музыку. Тоширо не возражает. — Без проблем, только не включай ту идиотскую песню из рекламы хлопьев, — Тоши замечает во взгляде Окиты мелькнувшее недовольство и сдаётся. — Ладно, делай, что хочешь. — Вам нравится эта песня, я видел, как вы напевали её на кухне, — улыбается Сого, ворочается и разбрасывает по подушке взлохмаченные волосы. — Договорились, значит, — довольно кивает Хиджиката и отползает обратно к дверям, по пути спотыкается об какое-то ведро, с грохотом его опрокидывает и матерится себе под нос. — Твою мать, откуда ведро здесь? — возмущается он, продолжая грохотать. — Не знаю, может, Кондо-сан что-то приносил, — Сого смеётся, хрипло и со свистом, и Хиджикате хочется подползти к нему в темноте и ущипнуть за нос. Но Тоширо разворачивается и с пожеланием спокойной ночи выползает в коридор, и только на свету спохватывается и недоумевает, почему ползает по штабу на четвереньках. Он поднимается на ноги и осторожно закрывает двери, снова оставляя комнату на распоряжение темноте. По пути Хиджиката думает, что он дурак. Неслыханный просто дурак, потому что он сам же в бешенстве всем своим существом восклицает: “Куда бы этот Сого уже делся!”, и сжалившаяся вселенная любезно дарует ему спокойные дни, и тогда негодующий Тоши вопрошает: “Куда вы подевали моего Сого?”, и вселенную от них обоих просто тошнит. Тоширо возвращается в свою комнату, злится на самого себя, с чертыханием забирается в постель, смотрит в едва различимый во тьме потолок. И всё-таки улыбается.

My hurricane, you turn my blood into gasoline

Дурдом под названием Эдо остаётся позади, сменяется растянутыми до горизонта полями, отрезанными от неба кромкой леса, и пронеслись уже десятки песен, и даже дурацкая песня про хлопья отыграла по кругу уже раз пять, но впереди не видится ни намёка на ту самую лесную опушку с расхваленной сакурой над озером. — Точно знаете, куда мы едем? — спрашивает Сого, когда машина нервно подпрыгивает на очередной кочке. — Естественно. Они застревают примерно через полчаса, вязнут в какой-то болотной жиже и ссохшейся трясине, и двигатель торжественно глохнет. — Приехали, — подытоживает Сого, открывает дверь и тут же захлопывает. — Охренеть, ну и воняет тут. Так и должно быть? — Всё под контролем, — Хиджиката не теряет достоинства и с решительным видом снова заводит машину. — То есть застрять тут изначально было в планах? — Рисовые поля трудно возделывать, они затоплены водой почти круглый год, и отсюда поднимаются зловонные испарения… — Да не выделывайтесь уже и просто признайте, что мы заглохли посреди поля с говном. — Да ты поля с говном не видел, где из-за удобрений даже встать негде! — Так свозите же меня туда скорее, можем даже взяться за руки и побегать там, нам же там самое место, не так ли? Хиджиката сердито сопит на Сого где-то с минуту, затем вдавливает педаль в пол, пытаясь заставить увязшие колёса снова крутиться. — Я со всем разберусь. — Да ни хрена. — Заткнись. — Хиджиклуша. — Хрюкита. — Очень гордитесь сейчас собой, да? — Да, — признаётся Хиджиката, тихо хихикнув, и ему правда смешно, и они действительно застряли в каком-то дерьме, и это, видимо, тот самый уровень романтики, который они вдвоём заслуживают. Выходить и толкать машину никто не хочет, и обиженный на весь мир Тоши молча царапает ногтем обшивку руля. — Пойдёмте уже пешком до вашей хреновы сакуры, — предлагает Сого, который во время долгих переездов вечно ноет как ребёнок на заднем сидении. — Она не хренова сакура, давай вылезай из машины! — гаркает Тоши, выбираясь наружу. Окита выпрыгивает со своего места на бугорок, топчется сапогами по сырой земле и кривится. — Хорошо, мы хоть оделись нормально, — вздыхает он, пиная вокруг себя комья грязи. — Как идиоты мы оделись, — ворчит Тоширо, раздражённо закуривая. — Чего мы вообще в лес в форме попёрлись? — Зато у нас сапоги классные, — не унывает Сого и оглядывается по сторонам. — Прикинете на глаз, куда идти? Тоширо смотрит вдаль, драматично выдыхая дым. — Вон к тем соснам пошли, — указывает он рукой на заросший холм. — Мы так-то должны были к ним как раз подъехать, только с другой стороны, туда развилка вела. — Которую вы проехали? — Да, — Хиджиката опускает взгляд и бредёт по направлению к холму. Сого идёт неподалёку и даже не подкалывает, не обзывает кретином и маразматиком, удивительно. Напряжение спадает за беззаботными разговорами и шутками, впрочем, как и всегда. Если задуматься, то никакого напряжения между ними и нет, в последнее время особенно, ну кроме моментов, когда они ругаются на работе или вспоминают давние обиды, но при этом у них всегда есть темы для разговоров, у них во многом схожие взгляды на жизнь и одинаковое чувство юмора, им двоим поразительно комфортно вдвоём, и Хиджикате порой даже кажется, что они женаты или типа того, и он испуганно вздрагивает от собственных мыслей. — Да где эта хренова сакура? — рычит злющий Тоши, и Сого рядом улыбается до ушей, и прям хоть хватай его в охапку и катись с ним с оврага в обнимку. Хренова сакура отыскивается уже ближе к вечеру, но никто об этом даже не жалеет. Раскидистая сакура мажется в отблесках заката и горит кроваво-тревожным, опускается над сонным озером, хочет в нём утонуть, но не решается, только засыпает его своими лепестками и устало покачивается на едва ощутимом ветру. Окита подходит к краю озера, разглядывает рябь на воде, затем оборачивается с вопросом: — Мне раздеваться? — Зачем? — настораживается Тоши. — Ну в озере купаться. — Тебе делать нечего? Сого оглядывает озеро, затем смотрит на Хиджикату и обиженно дует губы. — Неинтересно просто сидеть и смотреть на сакуру, — бурчит он. — Сиди у меня на коленках, если тебе так будет веселее, — бросает в ответ Тоширо и прикусывает язык. Вот это да, вот это он сказанул. — А голым у вас на коленках сидеть можно? Тоширо смотрит невозмутимо и строго, хотя у самого в голове какие только картинки ни пронеслись. Какая-то птица в ветвях истерично рвёт глотку, и Тоши с ней полностью согласен. — Знаю, я ужасный, — пытается отсмеяться Сого. — Хочешь бутерброд? — Какой бутерброд? — Я взял с собой бутерброды в дорогу. — И оставил их в заглохшей посреди поля машине? — Да твою ж. Сого усмехается, снимает с себя пиджак, стелет его на землю и ложится, складывая за головой руки. — Настоящие самураи — забыли бутерброды, но захватили мечи. — Будем просто лежать на земле и любоваться природой, — Хиджиката тоже скидывает с себя пиджак и ложится рядом. — Как бомжи? — Как бомжи. Небо режется о лезвие меча, стекает кровавыми потёками за горизонт, сумерки не спеша спускаются на дремлющий лес, будто боятся резкой сменой цветов нарушить хрупкое умиротворение. Сого зачем-то напоминает: — У меня день рождения через два дня. — Большой мальчик уже совсем. — Подарок мне готовите? — Раздумываю пока. — Чего тут раздумывать, просто увольтесь. — Пошёл ты. Безмятежное лежание сменяется лежачей дракой, похожей на перепалку двух ленивых котов, и успокаиваются они одновременно, выдыхают почти в унисон и смотрят, как срываются с ветвей розовые лепестки и летят целоваться с зеркальной гладью неподвижного озера. — Тут и правда красиво, вы не наврали, — говорит вдруг Сого. — Хоть что-то у вас получилось. Тоширо молчит, потому что ему сейчас слишком хорошо, чтобы подбирать какие-то слова. С Сого наедине ему хорошо, и даже как-то и непонятно сейчас, почему вообще должно быть плохо, и интересно, когда это началось, когда возникло вот это уютное посреди раскалённого, когда намёки стали уж слишком явными, когда захотелось прикосновений и сказанных невпопад глупостей. Раньше было проще — в детстве Сого просто бесил, а с годами добавилось слишком много противоречий, всё скопилось в один катастрофический бардак, покоящийся где-то под рёбрами среди оседающего пепла. Ещё интересно, о чём думает сейчас Сого, но это даже представить нельзя. Серьёзно, как можно столько знать о человеке и в то же время не знать о нём ничего? Что у него на уме вообще? Кто ему нравится хоть? У Хиджикаты накопились вопросы, и где ещё их задавать, если не в вечернем лесу. — Сого, ты вообще по девочкам или по мальчикам? — Вы что, на ночёвке у подружки? — Окиту, похоже, ничем невозможно смутить или застать врасплох. — Просто интересуюсь. — Мне нравится староста, думаю решиться и бросить ему в шкафчик любовную записочку. — То есть, всё-таки мальчики? — А обязательно быть по кому-то? — Сого вдруг становится серьёзным. — Я думал, это не так работает. — А как? — Ну, ты просто живёшь, потом в какой-то момент спотыкаешься об какого-то человека, и из-за него всё так здорово и летит к чертям, и на всё остальное уже плевать, разве не так? Хиджиката не отвечает. Может, так оно и есть, на самом деле. Он вот вообще всю жизнь ни в ком бы не нуждался, но однажды вляпался в одну семейку сестры и брата, и если с сестрой он пережил свою первую подростковую любовь, то с её братом — растянувшееся на несколько лет сумасшествие. А вообще Сого достал умничать — насмотрится дорам и потом делает вид, что понимает жизнь. — Я вот споткнулся об вас, Хиджиката-сан. Тоширо давится воздухом и заходится кашлем. Один споткнулся, другой из-за него подавится и умрёт — красивая и трогательная истории любви в плену цветущей сакуры. Любви, мать её. Надо было послушать Сого и правда пойти утопиться в озере. — Ой, вы живой там хоть? — наигранно волнуется Окита, приподнимаясь. — А то не берегу вас, прям сходу такие признания швыряю, вы же человек такой тонкой душевной организации. Хиджиката откашливается и садится на траву, поворачивается и смотрит на Сого так, будто взглядом пытается заставить его воспламениться. — Рот закрой свой. — А попробуй сам заткнуть. Тоширо кидается на Сого, валит его на землю, стальной хваткой сжимает запястья, чтобы не вырывался, чтобы напомнить, что дьявольским замкомом кое-кого назвали не просто ради устрашения, что у Хиджикаты терпение не бесконечно, что в нём умение убивать, желание обладать и потребность оберегать всегда вальсируют вместе. — Я слишком разбаловал тебя, — Тоширо нависает сверху, смотрит прямо в глаза замершему под ним бесстыдству, которое ведёт себя подозрительно, даже не пытается дёрнуться или пнуть. — А сейчас наказать решил? Не помешало бы, если честно, вот прям сорваться здесь и сейчас, устроить ад за всё сказанное и совершённое, за каждое неподчинение, за каждую ухмылку и за уверенность, что всё сойдёт с рук. Но Тоширо же такой дурак, просто феерический идиот, которому с ублюдком этим хочется быть нежным. Тоширо во всей этой их дурацкой игре проигрывает под чёртовой сакурой всё, что только возможно. У Сого какой-то обалдевший взгляд, но при этом довольный, потому что сучёнок всегда этого и добивается — чтобы на него обратили внимание, чтобы за ним помчались и пытались схватить, но у него всегда есть пути отступления, а сейчас нет возможности высвободиться, словно он зажат в углу, в который сам же себя и загнал. Тоширо решает показать, что Сого не вырывается не потому что не может, а потому что просто не хочет. Он ослабляет хватку, но сам не отстраняется, и у Сого взгляд меняется, какая-то смесь недоумения с недоверием, и сердце у него стучит с таким бешенством, что даже руку на грудь класть не надо, чтобы почувствовать. С ума сойти. Тоширо наклоняется, и Сого закрывает глаза, по-прежнему неподвижный, и так хочется, чтобы в этом не было подвоха, потому что они уже порядком надоели, и Тоширо уже почти касается его губ своими, когда замечает некую пёструю ленту, мелькнувшую в траве у самого бедра Окиты. Сого слышит взмах вынутого из ножен меча и открывает глаза, только чтобы увидеть отскочившую сбоку от него отрубленную змеиную голову. — Где твои рефлексы, капитан? — Тоширо трясёт Сого за плечо, чтобы смахнуть с него этот стеклянный взгляд. — А? — Змея, Сого, а ты лежишь ушами хлопаешь. — Я… — Вот, а ты купаться хотел. — Страшно жить как-то. — Довалялись мы с тобой, вставай давай, к машине пойдём. Сого всё ещё какой-то расфокусированный и растерянный, поднимается на ноги будто в трансе, смотрит на то самое место, где только что лишь благодаря Хиджикате не словил смертельного яда в кровь. Столько спасений в последнее время, что даже неприлично. До машины они идут молча, при виде неё тяжко вздыхают, забираются внутрь, перешагивая со скользких кочек и солидарно ругаясь себе под нос. Сого запрыгивает в салон первый, деловито закрывает за собой дверь и спрашивает: — А кстати, ты бы мне отсосал? — А? — Тоши плюхается в сидение и холодеет. — Яд я имею в виду, конечно же, бесстыжее ты животное. — Тогда не делай таких пауз дебильных. Конечно же он будет делать дебильные паузы, будет говорить так, чтобы всё звучало двояко, ещё и игру слов затеет какую-нибудь, чтобы Тоши уж точно поседел. Машина не двигается с места, как и днём, ещё сильнее осела в болоте, и Хиджиката боится проверять, не успели ли в бардачке поселиться лягушата. — Плевать на машину, пойдёмте до дома пешком, — опять начинает своё нытье Окита. — Не нравится сидеть на болоте — иди, тебя никто не держит. — Не прогоняйте меня, будто это ваше болото. — Это моё болото, осёл! — Не орите, а то медведи сбегутся. Есть у Сого некая особая способность доводить Хиджикату до такой степени бешенства, в которой у него открывается что-то вроде второго дыхания, и поэтому, когда он в очередной раз со злостью жмёт педаль, машина наконец-то вырывается из трясины, трясётся и подскакивает, мучительно пыхтит и выкатывается на некое подобие дороги под радостные маты Тоши и Сого. — В следующий раз к океану поедем, — Сого расслабленно разваливается в кресле. — Только чур я за рулём. Они проезжают пару километров, но Хиджикате вдруг ужасно хочется наружу, на холодный и распаляющий ветер, и он съезжает на обочину, глушит двигатель, накидывает на плечи пиджак и выходит из машины. Окита следит за ним через лобовое стекло, затем тоже покидает салон, вылезает в одной рубашке, будто мало ему одной простуды за лето. — Чего мы встали? — Давай никуда уже не дёргаться до утра, — устало предлагает Тоши, садясь на капот. Сого хмурит брови и подсаживается сбоку. — Что ты хочешь, чтобы мы прямо в лесу ночевали? Тоширо хочет показать Сого, что у него тоже нашейный платок не закроет синяки, но вместо этого достаёт из кармана пачку сигарет, чтобы дымом разбавить царапающие мысли. В Сого что-то щёлкает одновременно с щелчком зажигалки, и он хватает Хиджикату за воротник и разворачивает к себе, кусает ему нижнюю губу, откидывается на капот и тянет Тоширо на себя, и тот валится следом, впивается губами в ответ, раз хотят, раз позволяют, и теперь миру грозит апокалипсис, потому что Оките захотелось целоваться. — Ты такой тормоз, жуть просто, — выдыхает Сого, которому обниматься нравится не только спьяну. — А ты такой в меня влюблённый, оказывается, что это даже мило. — Это мне там твоё раздутое эго в ляжку упирается? — Достал трепаться, — Тоширо затыкает его поцелуем, потому что ну правда достал. Пальцы Сого сжимаются у Хиджикаты на плечах в каком-то лихорадочном отчаянии, и сердце у него всё так же грохочет, у него там бомба на часовом механизме, поломанные ураганом мачты кораблей и пленённые созвездия. О боги. Богов нет, они отвернулись и отошли от дел в тот день, когда Тоширо засмотрелся на обнажённого по пояс Сого, размахивающего мечом на утренней тренировке, и хотелось уложить его под себя и осыпать лепестками красных роз, но на красных розах всегда неосознанно дорисовываются капли крови. — Ну что ещё за нежности, фу. Сого не понимает, зачем его спасают, зачем ради него жертвуют, сам себе придумал, что с ним можно только по-плохому, что с ним нужно только грубо, но Хиджиката не хочет грубо, это же его Сого, его редкостный гадёныш, родной до тошноты в горле. — Хиджиката-сан… Где-то далеко стонет огнями ночной Эдо, а здесь в лесу стонет Сого, и Тоши дуреет от него океанами и космосами, и даже если сейчас швырнуть в них клубок змей, то всё равно они друг от друга не оторвутся, потому что в них самих яд замедленного действия — остальному миру нет смысла вмешиваться. — Ты такой невыносимый, Сого, какой же ты, мать твою, — Хиджиката хочет руками быть сразу везде, ему сейчас жизненно необходимо быть настолько близко, насколько это только возможно, — ты вне всякого понимания, господи. Сого смотрит куда-то в небо или за ним, ищет горизонт, но горизонта нет, ничего больше нет в остановившемся времени на этом выдранном куске пространства, и вся ночь впереди, и плевать, если где-то в небе зарождается гроза или по тянущейся в бесконечность дороге надвигается шторм — для Тоширо сейчас гораздо важнее шторм, задыхающийся под его руками и вырывающийся из тугих пуговиц белой рубашки. Но Сого всё равно неотрывно смотрит в никуда. — На меня смотри, — велит Хиджиката, касается пальцами горячей щеки. — Слышишь, Сого? У Сого в глазах стекло расходится трещинами по багровому, и он послушно смотрит в стальное-синее, и горизонт отыскивается в миллиметре между губами, осыпается и вгоняется осколками под кожу, стеклянной крошкой разносится по венам. И воспламеняется, и горит, и не гаснет, и ни один рассвет не будет таким ярким.

Get up, get dressed my love It's time for us to go to war

— Когда мы уже спать пойдём? — Отоспимся после конца света. Для войны они оба слишком спокойны, и ночи перед концом — всегда самые тихие, а вместо рассвета полетят смертоносные ракеты. — Что там с планом боя с освободительной армией? — Мы же договорились, Сого — все обсуждения утром. — А сейчас что мы… — Сейчас просто мы. Когда они вернулись, небо над Эдо налилось свинцовыми пулями, и сам город будто заранее облачился в траур, и сейчас по некогда шумным переулкам блуждает мёртвая тишина, и небо даже уже не темнеет, и волки где-то воют. — Зато умрём в один день, — весёлые нотки в голосе Окиты изумляют, но другого от него ждать и не стоило. Можно было остаться с остальными, присоединиться к всеобщей пьянке и не думать, что там с армией, с захваченным Эдо и вообще с планетой, но Хиджикату манят пустые ночные улицы, а Окита плетётся следом и зевает, просится спать, но один не идёт, не хочет он один — не теперь, когда на их вымученное “вдвоём” совсем не осталось времени. — Или ты бы и без меня протянул? Боже, мир по швам трещит, а у Сого самолюбие застрадало. — Просто, если порассуждать, — Сого не унимается, — то по идее ты должен умереть раньше, раз ты старше, но, с другой стороны, у нас опасная работа, да и мало ли, что со мной может случиться, но если брать в расчёт твоё курение, то ты даже и до старости не доживёшь, а теперь это всё так неважно, раз у нас время одно на двоих. Хиджиката не выдерживает, резко останавливается, ловит Сого за руку и тянет к себе, сжимает в объятиях, замирает с ним в разрывающей зависимости и обиде на мир, который дурной и вечно куда-то вляпывается. Сого не вырывается, упирается подбородком в плечо и молчит, и Тоширо знает, что у него глаза раскрыты, и взгляд у него где-то далеко, за городом, за непроходимыми дорогами и даже за лесом, и Тоширо знает этот взгляд — мутное стекло, за которым прячется страх, как тогда ночью пряталось сомнение в том, что можно довериться. Естественно, ему страшно, Хиджикате тоже страшно, и они так и не съездили к океану. Тоширо целует Сого в макушку, и тот усмехается. — Всё настолько плохо? Хиджиката не знает. Воодушевляющие речи у него припасены для подчинённых, а с Сого можно не притворяться и не скрывать, что не веришь в наступление утра. — Как думаешь, мы заслуживаем спасения? — спрашивает Тоши и зачем-то поглаживает Окиту по голове, как будто им и без этого обоим не хочется выть. — Мы — точно нет, но помимо нас есть хорошие люди, поэтому примажемся к ним и выживем за компанию, — Сого не будет унывать до последнего, не падёт духом даже тогда, когда земля расколется под ногами. Бездна покажет своё лицо, и Сого в него рассмеётся. Хиджиката задирает голову к небу, где за пеленой ядовитых облаков скрываются вражеские корабли, и плевать, ждёт ли впереди затянувшийся конец или неожиданное невероятное спасение — он ко всему готов, да вот только времени всё равно всегда так катастрофически не хватает. Шторм, выжидающий за горизонтом, снисходительно решает задержаться.

Don't be afraid my love