water

Есть что-то особенное в его непостоянстве. Это не пугает, не настораживает и даже не отталкивает, а наоборот – тянет к себе. Пленит, чарует. Грубость вперемешку с неземной нежностью, что Богами дарована его рукам. Трепетность в чистом виде, аккуратность в каждом движении – несерьезность поступков, сначала действие, а за ним яркая, безумная мысль. Ослепляющая, сияющая идея, и в его руках любое тело, какое только может пожелать. Притворяться спящей – одно из самых любимых занятий в понятии лжи, а притворяться при нем – чувство повышенной обожаемости. Он не спит около двух часов, думая о последствиях прошлой ночи, а она, в свою очередь, боится засыпать с ним вновь. Прошедшее считается непростительным, но разве на этом лежит его вина? Разве он виноват в том, что произошло несколько месяцев назад? Осуждать не имеет смысла, смысл в помощи и понимании, что нужны ему как никогда. А пока, она прокручивает все, что он творил во время предыдущего сна.       

* * *

      

      

      

      

      Резкие подёргивания на противоположной стороне кровати отвлекают от начавшегося сна. Толчки в изголовье спальной мебели вынуждают в порыве злости повернуться на причины негодования.       Его выступающие вены и артерии, напряженные сухожилия на шее, то открывающейся, то закрывающейся рот – поистине ужасное зрелище. Руки, что до боли в костях сжимают ткань покрывала, и уста, которые пытаются закричать во всю глотку, но никак не могут, ибо в воде все твои крики бесполезны. И невозможны. Ты не будешь услышан, ты просто захлебнешься.       Но она тебя слышит. Слышит и видит весь этот кошмар, что не только в его голове, но еще и в ее глазах, в ускорении пульса, в дрожащих коленях. Ей страшно. Страшно, что в слепой агонии он как-то может навредить, а затем вечности просить прощения. Крис пытается вдохнуть такой нужный ему воздух, открывая рот как можно шире, напрягая все мускулы лица. Он мечется по всей кровати, разрывая тонкие ткани пальцами, все еще пытаясь закричать. Эва хочет разбудить его, взять за теплое лицо и успокоить, но спящих лучше не трогать. Лучше встать и уйти, оставляя его самого справляться со своими проблемами.                     Он же задохнется, мать твою.              Сейчас трогать его нельзя, это болезненно отразится на обоих, и на нем особенно. Страх не дает пошевелиться даже губам, но она все-таки находит силы шептать его имя, посылая Богу надежды на то, что она будет услышанной. Ее кисти трясутся, фаланги дрожат, пока она тянется к его скулам, побеждая собственные страхи. Но эта дрянь в его голове сильнее любых надежд, это чувство воды в легких перехватывает всю человечность, выплескивая чертей наружу. Крис хватает ее за запястье, пока холодные порывы управляют им, не позволяя Эве касаться его. Ее органы один за другим начинают тлеть, а его мышцы сокращаются, сжимая мраморную кисть. Кровь не поступает к пальцам, и они постепенно синеют, превращаясь в лед.       Свободную руку Крис жмет в кулак, ударяя матрац несколько раз подряд, вкладывая в это бешенную силу. Он все еще не дышит, стискивая зубы до хруста в обеих челюстях.              — Крис… Крис, слышишь меня. Дыши, умоляю. — она бьет его кулачком по груди, иногда промахиваясь, попадая по плечам. — Ты не тонешь, мать твою. Вдохни чертов воздух, Крис!              В его ушах только звук ударяющейся воды о стенки ванны. В его ушах стучит кровь, как сумасшедшая. В его глазах щипает, и они постепенно наливаются багровой краской. Хватка на ее руке становится все сильнее, в то время как слезы начинают непроизвольно катится по ее пылающим щекам, и жар укрывает всю грудину.       Он задыхается, по-настоящему задыхается от собственных воображений и диких страхов. Вода льется по внутренностям, отравляя все тело.              — Пожалуйста. Пожалуйста, Крис, — слова даются с особой тяжестью меж лопаток, но ему нужна помощь. — Проснись.              

      

      Язык сковывает ржавыми цепями и никакого выхода больше не остается, кроме как попытаться повредить убивающие сновидения. Эва пытается трясти его за голову, поглаживая скулы большими пальцами, пока он всячески ерзает на промокшей кровати, напрягая каждую мышцу своего тела. Бицепсы на руках Криса расширяются, растягивая кожу, и он перехватывает вторую ее ладонь, не жалея, сжимая теперь обе руки со всей силы, что он имеет.                     — Дыши! Слышишь меня, просто вдохни, черт возьми!              Багровые, напряженные глаза распахиваются слишком резко, чтобы напугать еще больше. Шистад наконец-то вдыхает полной грудью, расправляя широкие плечи. Его корпус подрывается с простыней, и глотка срывается на оглушительное рычанье, вперемешку с криком боли и с нехваткой кислорода. Он не понимает, не знает где он и что он, сжимая ее руки настолько сильно что она больше не чувствует их. Яростное животное рычание продолжает заполнять спальню, пока черные глаза жгут дыру в зеленых.              Эва боится. Именно сейчас она по-настоящему боится того, что творится в его голове. Лицо Криса корчится от рвения связок в полностью охрипшем горле, сейчас он представляет из себя дикого, бесчувственного животного, что пугает все вокруг себя. Парень рвано дышит, моргая глазами, пока на лбу образуются маленькие капли пота, что медленно стекают по измученным мускулам лица. Его волосы влажные, дыхание учащенное, а взгляд выглядит настолько потерянным, будто все это происходило не с ним. Он без понятия что происходит, и как только видит пальцы, что жмут ее посиневшие руки, мгновенно отпускает Эву, округляя глаза до безумия, немедля зарываясь в вине.              В ее теле шок, что парализует даже исходящие импульсы. Силы, чтобы выдавить из себя хоть одно слово – иссякли. Она так же часто дышит, шмыгая носом, смотря на дрожь в собственных пальцах. Кислород медленно освежает голову, но не унимает поселившегося страха.              Она молча встает, и подкашивающееся ноги выбирают путь в гостиную, вспоминая, куда Крис кидает сигареты. Затекшие фаланги растирают до безумства болящие места, пытаясь перетерпеть колющие ощущения. Эва еле еле вытаскивает сигарету из упаковки, чуть ли не роняя ее на пол. Щелчок зажигалки, и пустота внутри травится гнилым ядом. Здесь очень свежо, а запах персиковых свечей, стоящих на навесных полках, успокаивает натянутые нервы.              Почти докуренная сигарета расслабляет движения, но никак не голову. Окурок выпадет из рук, и в глазах темнеет, как только малахитовые очи смотрят на темно-синие запястья.