water

      Полупустая кружка летит за его спину, в осколки разбиваясь рядом с той бессмысленной «полной смысла» картиной, оставляя на стене размашистое пятно от жидкости. Звук треска стекла так громко отражается от стен, что напоминает огнестрельный выстрел, бьющий по перепонкам.                      К ее глазам подступают горячие слезы, а руки не выдерживают, прикрывая веки, которые жмурятся от боли в запястьях. Она хватает ртом воздух, дабы успокоиться хоть немного, ходя из стороны в сторону. Все мысли перевязываются друг с другом, от чего голова готова взорваться на ровном месте. Вода уже скатывается с небесно-зеленых глаз; вода саднит в глотке; вода жжется на руках; вода горит на плечах. Глухой плач эхом приходится вдвойне, пока ее такое чувственное, любящее сердце просто не выдерживает всего этого дерьма, разрывается на части со звуком режущейся плоти и тонет в боли, в омутах, что накрывают своей чернотой. Нос снова хлюпает и от той усталости, от рвения вен внутри; она обреченно скользит спиной по стене, опускаясь на пол, зарываясь синими пальцами в спутанных волосах, царапая ногтями кожу головы. Чесоточное хныканье становится только тише, пока слезы падают на оголенные ноги. Во взорах мутит, все отражения плывут в непонятные формы, искажаясь как только можно.              Тяжелый вдох – тяжелый выдох. Руки растирают слезы по лицу, а они кислотой впитываются в открытые поры. Ее глаза кажутся еще зеленее из-за красноты белков и выступивших розовых капилляров. Затылком она ударяется о стенку, почти до крови закусывая нижнюю губу. Мокрые ресницы распахиваются, и глаза в упор направлены на него.       — Да что с тобой не так? —голос дрожит, как сумасшедший, но ее это не останавливает. — …зачем ты так со мной?       Это состояние – не истерика, и смешок, слетевший с ее губ, тоже не истерический. Он тупо обреченный. Слов уже никаких нет, и она только смотрит своими уставшими глазами, ожидая когда он заговорит.              — Что с тобой не так?! — повторяет.              Это состояние – не истерика, и ее связки в горле, что рвутся от крика, тоже не истерические. Ее бесит, что он молчит уже так долго, что можно начать считать бесконечности. Крис смотрит на нее и теряется, пытается подобрать нужное слово, дабы не сделать еще хуже, но опять же молчит. Видит, какое красное ее лицо и на каком контрасте смотрятся ее посиневшие руки. Эва – гребанное полотно, что он обливает красками снова и снова, не жалея ни ее, ни себя.              Она замахивается, чтобы нанести удар прямо по скуле, а Крис все глаз с нее не сводит и только и ждет, когда ударит наконец. Но она не шевелится, а лишь безысходно опускает руки и голову, еле держась на ногах.              Он поднимает ее на руки, ощущая насколько кожа заледенела по сравнению с его горячей, и Эва, чувствуя тепло, против воли жмется к его шее сильнее, вдыхая родной запах. Она бьет его кулаком в грудь, слабее с каждым разом и снова начиная молча реветь, и в этот раз, кислота впитывается в кости его ключиц. Девочка засыпает в одиночестве на огромной кровати, а Крис на прощанье целует в лоб, случайно роняя слезу на ее волосы.                     — Прости меня, родная.                     

      

* * *

      

      

      

      

             На горизонте небо льется различными кремовыми цветами, поднимая раннее, новое солнце. Исходящее от него тепло медленно скользит по длинным ногам, и щекочет бледные щеки. Приятный летний ветер позволяет дышать легко и свободно, вытисняя лишнюю горечь и тяжесть, раскачивая качели на заднем дворе. Отсюда можно лицезреть все утренние прелести, и то же солнце, что подсвечивает медовые волосы. Запястья за несколько часов потеряли живой окрас, который теперь пугает своим нездоровым видом.                     — Ну, и какого это – ничего не помнить?              Кристофер сидит рядом с ней, опустив свои локти на колени, перебирая пальцы на обеих руках. Он думает, что лучше ничего не помнить, чем закрывая глаза каждый раз видеть дно ванны, и чувствовать запах мутной воды, что щиплет в носу.              Корпусом поворачивается на нее, пока ее глаза светятся и слезятся в утреннем тепле. Больные руки упираются в перила под мягкой подстилкой и держат спину неестественно прямой, скорее, выгнутой. Приподнятые плечи дрожат от его присутствия, и сердце бьется слишком быстро, питая страх. Теперь она выглядит немного по-другому, то ли из-за того, что смогла наконец-то нормально поспать, или же успокоившись и придя в себя.                     — Это было во сне, Эва.                     Говорит так, будто она не знает этого. Ей нужны объяснения, а не никчемные оправдания, от которых только хуже, но объясниться – вещь не из легких. Крис наступает себе каблуком на горло, переводит дыхание и поднимает глаза в небо, обхватывая пальцами затылок.                     — Я поздно возвращался домой, была глубокая ночь. От отца было около пяти пропущенных вызовов, и я понял – он опять напился. — Шистад вдыхает по глубже, снова разглядывая свои ладони. — Бросить я его не мог, и решил поторопиться, дабы он не натворил всякого. И он ждал меня. — что-то похожее на рычание душится в его глотке, вспоминая те моменты. — Он топил меня в ванной без капли жалости, совсем забыв о том, что я его сын, Эва. А потом ударил меня головой об бортик, и последнее, что я помню – это как моя кровь растворяется в воде. — голос задрожал, но Крис не взирая на это, желал довести дело до конца, — он свалил куда-то, решил, что я скончался. И уж лучше бы это было так.                     На лбу до сих пор красуется неглубокий шрам, а Эва все понять не могла, откуда он появился. Ее мозг не в силах воспринять ту информацию, что отец, пусть даже и выпивший – может утопить собственного ребенка. Она опять роняет плач по щекам, впитывая всю боль вновь и вновь.                     — Я знаю, как много причинил тебе. Я знаю, как пострадало твое тело от моих рук.                     

      

      Чтобы доказать ей собственные слова, задирает ее серую футболку выше уровня ребер, прикасаясь к нежной коже, где на костях еще виднеются след от захвата пальцев. «Не найдя за что ухватится, ты вцепился в мои ребра, Крис. Продолжая задыхаться». Он поглаживает это место, вызывая в ее теле острую дрожь, в которой: и боль, и отчаяние, и приятная густота в ощущениях. Она бы ответила ему, сказала, что все пройдет, что ей не нужны извинения.                     Ласкающие, теплые поцелуи пляшут по ее предплечьям, в попытках забрать боль губами. Крис целует так, будто таким способом можно вылечить гематомы, а Эва лишь завороженная смотрит на его сожаление, и хочет приласкать бедного мальчика, зарыться в его волосы просто от жжения, что испытывает под грудиной. Поцелуи влажные, полны искреннего сочувствия: без внимания не остается ни одна фаланга, ни одна виднеющиеся венка, ни один темно-синий след. Крис помнит и про непрошедший синяк на правых ребрах, под грудью, и скользит горячим языком по девичьей, гусиной коже. Эва гладит его по затылку, как бы в благодарность, которую испытывать вовсе не должна. Гладит и перебирает больными руками его волосы, а он лишь тихо хнычет, щекоча дыханием.              Обводит ореолу теплыми губами, но она тянет Криса за подбородок, поднимая на уровень своего лица. Уста у него блестят от слюны и трясутся, а глаза до жути зажмурены, что хочется прижать Шистада к себе так крепко, насколько это возможно.                     Ему тяжело смотреть ей в глаза, тяжело видеть собственные страхи на ее теле, тяжело губить ее из ночи в ночь. Сердце сковывается багровой виной, пока в плоть впиваются острые гвозди. Он зарывается лицом в ее грудину, дыша запахом ее поврежденной кожи. Слабо обнимает ее за талию, пытаясь быть как можно нежнее, в боязни навредить.                     — Я не брошу тебя с этим, Крис. — она легко целует его в макушку, поглаживая горящую шею. — Я никогда не брошу тебя.