water

      

      

      

      Дождь стучит по окнам и мелодично постукивает по крыше дома, погружая в легкую атмосферу прекрасной летней погоды, когда все очищается от жары и невыносимой духоты. Чистота обволакивает кожу, отпуская натянутость в животе, вызывая лишь спокойствие и расслабленность.              Они сидят на мягком ворсе белого ковра в своей гостиной, пока небеса без конца плачут, питая разочарование. Крис чувствует, что дышать постепенно становится легко и свободно, почти без затруднений. Словно в голове все разложили по полкам и вытерли всю пыль – лишние задумчивости и страхи, которые до оцепенения усиливаются только в одно время суток – ночью.               Он смотрит на ее лебединую шею, что не прикрыта бронзовыми, уставшими волнами, и никак не может взгляда оторвать – любуется ею, словно закончил то самое полотно. Любуется ее нефритово-зелеными глазами; тонкими, стертыми в синеву кистями; матовой, шелковой кожей; выпирающими костями ключиц; веснушками на плечах и щеках; виднеющимися зелеными трубками вен и изредка лиловыми синяками, которые прежде сам и оставил. Ему до сумасшествия нравится разглядывать ее. Молча, слушая только метроном ее сердца, которое до ужаса спокойно бьется, пуская по телу горячую кровь. От ее тепла исходит защищенность, и особенно когда она, как сейчас, сидит на его коленях не говоря ни слова, так же рассматривая его, ладонями придерживаясь за оголенный торс. Одни прикосновения к ее коже, что пропитана запахом ванильного меда, вызывают трепетность движений и нескончаемое желание касаться и чувствовать ее всегда.              Эва ведет подушечками пальцев по его лицу, поднимаясь выше, касаясь сросшейся кожи на лбу – там, где произошел сильный удар об ванный бортик. Рана была глубокой, и Мун старается быть нежнее, целуя это место чувственно и аккуратно. Мокро целует щеки, а позже и доходит до его пунцовых уст, которые бьются в дрожи. Эва гладит руками его плечи и бицепсы, смотря то в зелено-карие глаза, то на его измученное тело, и оторваться не может. Перебирает пятерней его волосы на затылке, прислоняя головой ближе к себе, когда он непроизвольно лицом утыкается прямо в грудину. Здесь Крис чувствует запах осенних яблок, и полностью утопает в ней, отвечая на ее ласки мягко, легко, сладко; ведя влажными губами по впадинке меж грудей, руками проникая под серую майку, поглаживая и придерживая хрупкую спину. Он тонет в ее руках; тонет в ее ласках; тонет в ее слезных глазах и тонет в поддерживаемой обоими тишине. Ровно до того момента, пока дождь не начинает усиливаться, и Эва нехотя отстраняется от Криса.              — Я посплю здесь, хорошо? Ты можешь идти в спальню. — она держит его лицо в ладонях, осязая начавшуюся панику и потекший по своим венам прогнивший страх. — Крис, прошу… Иди в спальню.                     

             Его глаза наливаются краснотой, обволакивая мутно-зеленую радужку, а желваки на скулах то напрягаются – то расслабляются. У Эвы пальцы начинают нагреваться слишком быстро от повышения температуры его тела, и она понимает одну вещь – если не попросить его сейчас, то эта ночь может стать последней. Вот только до Криса это дойти не может. Он не понимает, что как только проваливается в сон – исчезает. На его место приходится живой, ненасытный, и вечно голодный страх. С руками, что по локоть в крови; с черными, смоляными глазами и отсутствием какой-либо человечности.              Он жмурит глаза, пытаясь спрятать воду, что начинает из них сочиться, и упирается лбом в ее мягкие ключицы. Руки жмут ее талию, зажимая пальцами те места, что еще не зажили, прижимая Мун ближе.              — Ты обещала.              Голос хрипит, а утверждение больше похоже на мольбу, которая вызывает у нее мерзкое чувство предательства внутри, что бьет, бьет, бьет не останавливаясь. Сердце колотится, испугавшись, а горло изныло от подавления болезненных стонов из-за его громоздких рук. Шепот в пустоту и просьба, цедившая в голове: «Мне больно, Крис».       

      

             Хватка слабеет, движения усмиряются и дышать снова становится легче. Она встает с его колен, поправляет смятую майку и подтягивает пижамные шорты. Руки моментально леденеют, возвращаясь в привычную температуру, а ноги слегла подкашиваются из-за головокружения. Крис видит ее состояние, видит слабость и обреченность, понимая, что лучше уйти наверх, как она просит. Он желает ей спокойной ночи, и собирается идти в спальню, как Эва хватает за руку, выдавая:              — Поцелуй меня.              И Кристофер целует. Долго, влажно, скользя губами друг о друга, прося через поцелуй прощения – осторожничает, нежно прикусывает и оттягивает, упиваясь сладостью пухлых губ. А позже уходит к себе, засыпая на огромной кровати в одиночестве.                     

* * *

      

      

      

      

      

      В глубокой ночи она просыпается от громких шумов наверху, и сон не может взять свое обратно. Страх начинает заполнять легкие, впиваясь в реберные кости острой болью и тяжестью. Смотрит в потолок, пытаясь отвлечься от любой мысли, что лезет на ум, но каждая попытка тщетна. Звук шагов по ступеням и сердце пропускает удар, или два. Эва не помнит, как он подошел к ней. Не помнит, как опустился на колени перед диваном, и взял ее руку в свою. Не помнит, как судорожно стал просить лишь об одном.                     — Эва, пожалуйста. Пожалуйста, я не могу спать один.                     Она не помнит, как он начал ластиться к ее разноцветной ладони и так бессовестно умолять лечь рядом, как и не помнит тот момент, когда они уже заснули вместе, а в тиши грозы было слышно его едва заметное хныканье. Он рассказывает о том, что не видел цветов красивее, чем тюльпанов, и что первая девушка с которой он встречался так и не поцеловала его, потому что боялась, что отец узнает. Рассказывает о том, как однажды упал с велика, разбив колено так сильно, что мать расплакалась. Говорит, что любит, как море пахнет, и осенние яблоки. А под конец целует гематому на правом ребре и отрубается окончательно. Зато Эва прекрасно помнит, как обнимала бедного мальчишку крепче, прижимая к себе и почесывая его голову.                     Второй раз Эва просыпается от слишком громкого пыхтения и шагов в разные стороны, а еще усилившейся грозы. Крис мечется по всей комнате, держась руками за голову и дыша сквозь сжатые зубы. Грудная клетка вздымается с бешенной скоростью, а на грубых ладонях в темноте видно вставшие сухожилия. Он жмурит глаза, ходит из стороны в сторону и неожиданно начинает рвать связки с тихого шепота.                     — Оставь… Оставь меня! Ты слышишь? Это твоя вина!                     Мун вздрагивает и подрывается с кровати, как ошпаренная, пытаясь подойти к нему максимально аккуратно, чтобы он не заметил. Шистад все еще кричит, и начинает кидаться любыми предметами, что попадаются под руку. Просит кого-то остановиться, не делать больно. Просит пожалеть его, и кидается обвинениями, срываясь на рычание. Эва подходит вплотную, утирая свои слезы и берет его лицо в руки снова, поглаживая щеки.                     — Я здесь, Крис. Все хорошо, ты слышишь? Ты безопасности. Никто не тронет тебя, я рядом с тобой, — выуживает из себя, прислоняясь лбом ко лбу, щекоча пальцами кожу на затылке. — Ты чувствуешь, я всегда рядом. Успокойся, прошу.                     Глаза в упор направлены на нее, и он срывается, потому что видит перед собой только одного человека – своего отца. Рука впивается в ее горло, сжимая пальцы остервенело, со всей мощи впечатывая в стену. Давит и рычит едва различимо: «Это все ты виноват. Слышишь?! Ты виноват во всем!». Мун не может протолкнуть воздух внутрь, не может почувствовать тяжесть и силу в своих плечах – только острая, чернильная хватка на глотке и поочередно рушащиеся органы, вперемешку с алой кровью. Глаза в глаза и абсолютные разные виденья: у нее бесчувственное животное – у него скалящаяся улыбка отца, и никакой человечности. Она задыхается, пытается откашляться, а в голове застряла багровая кровь, окрашивая лицо в неживой цвет. Ее пальцы обхватывают его запястье, и пытается вытащить из себя слова.              — Проснись.                     Он сжимает ладонь сильнее, второй рукой раздалбливая костяшки в голую плоть. Внутри углевое крошево и деготь, что обволакивают сердечную мышцу. Пару мгновений – и она заснет в этот раз, но вряд ли сможет проснуться вновь. Эва без остановки шепчет: «Его нет здесь, Крис. Проснись, черт подери!». И он опоминается только тогда, когда ее руки добираются до затылка, а губы лепечут:                     —В тиши морских пен и синих волн,        В шуме звенящих веточек ивы,        В ярких, сладких садах и водопадов райских, —        Спрятана твоя колыбель тихих лесов и бурлящих склонов.        Здесь ты спокойно спишь, кутаясь материнской любовью.        Здесь ты ловишь созвездия снов и закатов косых переплеты,        Здесь ты в безопасности мой милый, лишь теплоту моих рук ощутишь ты,        Провалившись в космическую бездну своих алых снов.                     Когда она теряет сознание от нехватки воздуха, то уже не чувствует наступившую слабость на окружности шеи. Лишь легкость и спуск по стене вниз, прямиком в бездну, засыпая. А он весь взмокший и испуганный до жути падает на пол напротив нее, совершенно не понимая, что сейчас произошло, чувствуя уже зрелую, колючую и жадную вину. А глаза бросаются в ужас, когда видят застывшие синяки на той когда-то лебединой шее, что была неприкрыта бронзовыми волнами, и собственные ладони намокают от кислотных слез вместе с хрипотой глотки.                     На утро пахнет сыростью из окна и персиковыми свечами, а еще кофе, что недопитый стоит на сложенной вдвое записке, которую он видит не сразу. В доме ни ее, ни одной ее вещи, а лишь три аккуратно выведенных слова:              «Прости меня, родной.»