Правильный мальчик

Помнишь, Алешенька, что говорила тебе бабушка? Беги от своих желаний, пока они не исполнились. Умная была старушка, опытная. Жаль только, что ты и на этот раз оказался не очень-то послушным внуком. Впрочем, как и всегда. *** Тот корабль был ошибкой. Ты с первой секунды это понял, как понял и то, что влип, с самого первого взгляда на такое знакомое лицо под капитанской фуражкой – знакомое до самой последней крохотной черточки, до еле заметной улыбчивой морщинки в уголке сурово стиснутых губ, до легкого залома бровей, ехидного и растерянного одновременно. С самой первой мысли о злобной шутке судьбы, которая мстит вот так, с чисто женским коварством и на типично женский манер, извращенный и подлый (мысль была уже панической, но пока еще здравой). Ты понял все сразу, да. Но уже и тогда было поздно. С самого первого шага на борт было уже поздно. Хорошо, что пилот пришел не сразу – дал тебе возможность взять себя в руки и натянуть ехидную маску. Нападение – лучшая защита, только атаковать надо непрестанно, занудливо и свысока, доводя их всех до бешенства, до истерики, до лютой ненависти. Чтобы ни пилоту и ни кому другому из экипажа даже ни на секунду и в голову ничего ненужного прийти не могло, чтобы они просто злились. Хорошо, что пилот пришел не сразу, подарив тебе шесть драгоценных минут наедине. Шесть единственных драгоценных минут – больше ведь так и не случилось. Впрочем, наверное, и хорошо, что не случилось, а то сейчас было бы только хуже. Больнее было бы. Шесть минут наедине с божеством в капитанской фуражке. Безупречная выправка настоящего космического волка, волевой чисто выбритый подбородок, улыбка, о которую можно порезаться. От этой улыбки слабеют колени, а воздух становится настолько обжигающим и плотным, что его почти невозможно вдохнуть, он только лицо опаляет горячей краской. И – сталь. Неподкупная, пронзительно холодная, нержавеющая сталь во всем облике. Остро заточенная сталь улыбки. Стальные мышцы под идеально сидящим белым кителем, благородная сталь седины на висках. И ничуть не менее благородная сталь во взгляде – сталь намертво сомкнутых створок шлюза, яснее ясного говорящая: «Никогда, мальчик. Слышишь? Никогда, ты меня правильно понял». *** Он тебя, конечно же, не узнал. Эти плотно сомкнутые створки стального шлюза во взгляде, за которыми лишь космический холод и пустота – они не тебе персонально предназначались (даже в такой мелочи тебе и то было отказано!). Превентивная мера. Предупреждающий баннер для всех, желающих слишком многого. От мысли о том, что желающих, похоже, встречалось не так уж и мало (иначе зачем отгораживаться подобной защитой от всех подряд?) на губах застывал горький привкус. Поздно. Уже слишком поздно, ты банально опоздал даже родиться. Пробовать и надеяться на что-то можно было лишь тогда, когда еще не было в этом взгляде ни защитного баннера, ни плотно сомкнутых створок шлюза. А сейчас уже слишком поздно. И. конечно же, он тебя не узнал... Да и как он мог узнать одного из сотен курсантов, перед которыми выступал несколько лет назад в академии на одном из никому не нужных занудных "Уроков мужества" (ну, во всяком случае, именно так тебе представлялись они до того злополучного дня)? Одно лицо из сотни таких же – восторженных, открытых, внимающих. Слишком юных... Он вас и мужчинами-то не воспринимал наверняка, в его-то сорок с лишним! С его-то опытом. Кем были вы для него, вы все? Салагами в лучшем случае. В худшем – детьми. Он и провел-то тогда только один этот урок, говорил что-то о патриотизме и необходимости защищать Родину, как малую, так и большую, и даже на традиционное чаепитие не остался, сославшись на занятость (а на самом деле просто удрал, он же не мог не видеть, какими голодными глазами смотрела на него вся женская половина педагогического коллектива). Один-единственный урок. Полтора часа. Но тебе хватило. Космодесантник. Боевой офицер. Ветеран. Орденоносец. Герой. Он вошел в тебя сразу и целиком. Влез в башку – без спросу и навсегда, возникая постоянно за левым плечом и заставляя чуть ли не поминутно оглядываться хотя бы мысленно: а как бы сейчас поступил Он? Ты уверен, что Он бы это одобрил? Ты точно уверен? Но это бы еще полбеды, днем ты как-то справлялся. Хуже было, что он вошел в твои сны – горячие, стыдные, влажные. И в этих снах он был вовсе не так неприступен и закрыт, как на той проклятой трибуне переполненного курсантами актового зала или на фото в журнале, который ты прятал в своей тумбочке среди фотографий с голыми девами и старался не слишком часто открывать на заветной странице – чтобы никто так ничего и не понял. Ты с самого начала знал, что вы больше не встретитесь. Ты собирался держаться как можно дальше от армии, а такие, как он, никогда не выходят в отставку. Ты умирал от отчаянья при одной только мысли о том, что никогда больше не увидишь его наяву, – и в то же время радовался этому. Потому что уже тогда понимал – ваша встреча не приведет ни к чему хорошему. Ни для него, ни для тебя. Но судьба оказалась в достаточной степени стервой, чтобы столкнуть вас на первом же твоем последипломном контракте. Капитан. Он теперь твой капитан. На целый месяц, как минимум. Морщины, седина и домашние мягкие тапочки его ничуть не портили, лишь добавили мужественной красоте трогательности, от которой щемило в груди. Бежать надо было сразу. Наплевав на суеверия (сорвать первый контракт после выпуска – не иметь удачи в будущем; допустим, не такие уж и суеверия, в черный список ненадежных сотрудников наверняка бы внесли). Наплевав на гордость (ты ведь заранее знал, что сохранить ее все равно не получится, какая уж тут гордость, о чем вы?!), не заходя вовнутрь, не влипая глубже. Прямо с трапа и надо было бежать, ты это правильно понял. Но искушение оказалось слишком велико. Горькое удовольствие просто быть рядом остается все-таки удовольствием, даже если и приправлено мерзким привкусом этого самого плотно закрытого «никогда». И ты подумал с неожиданной злостью – да какого черта?! Если ничего другого все равно не светит никогда (никогда, да, мальчик, ты правильно понял...), то какая, в сущности, разница – где и с кем будет тянуться это самое «никогда»?! Горькое удовольствие просто быть рядом. Просто иметь возможность видеть каждый день не во сне – наяву. Может быть – разговаривать. Ничего большего. Беседы ни о чем, разговоры за завтраком. Метеорные потоки сегодня необычайно плотны и насыщены, вы не находите? О да, зато солнечный ветер вроде бы стихает. Передайте мне соль... Если больше ничего, то разницы ведь нет, правда? Оказалось – разница есть. И она огромна. Только и это ты понял лишь тогда, когда было уже слишком поздно… *** Конечно же, они его обожали. Все! Даже кошка. Даже киборг. Да и как его можно было не обожать? Не боготворить, не смотреть вслед по-щенячьи восторженными глазами, не сиять улыбкой навстречу, не вскакивать при появлении, не бросаться выполнять любой мимолетный приказ, не пытаться стать самым лучшим, только чтобы быть достойным… не любви, нет, конечно, никогда есть никогда… Но – одобрительного взгляда и, может быть, кивка. Или даже ободряющего похлопывания по плечу – в качестве почти недостижимой высшей награды, от которой мурашками стянет кожу на затылке и перехватит дыхание. Выучить центаврианский? Да легко! Ведь проверять потом будет он, лично, сам пообещал. Может быть, в своей каюте, может быть – даже наедине… Да от одной мысли об этом можно сойти с ума и зубрить ночи напролет – только бы не забыл, только бы позвал… да нет же, нет, понятно, что только проверить! И ничего более. Никогда. Но все равно… Центаврианский – сложный язык, его знание можно проверять очень долго. Особенно если ученик краснеет и запинается чуть ли не на каждом слове. И все это время он будет рядом. Один. Без своей мерзкой команды. Сильный. Смелый. Добрый. Все понимающий. Офицер и, конечно же, джентльмен, – ну как не любить такого?! Никак. О, как же они все его любили – и как же ты их понимал! Они все время суетились вокруг, лезли под руку, подлизывались, ничего не ожидая и не требуя взамен, потому что им-то ничего и не надо было. О, как же ты ненавидел их за это... *** Та станция тоже была ошибкой. Твоей. Это ведь ты мечтал о целом месяце рядом, чтобы было близко, скучно и некуда больше спешить, – забыв, что о таких вещах опасно просить судьбу. Потому что судьба – та еще стерва. Целый месяц зависа. Рядом. Скучно и некуда больше спешить. И бежать тоже некуда. В тесном крохотном кораблике, где не спрятаться, где буквально все пропахло его дезодорантом – таким сугубо мужским, с запахом кожи и табака, что сводит зубы от близкой недоступности. Три раза в день сидеть за одним столом – почти рядом, почти касаясь. Словно случайно задевать рукой – если он вдруг попросит что-нибудь передать, – а потом долго-долго ощущать ожог в месте прикосновения и сладкую дрожь во всем теле… Ты сразу понял, что не выдержишь. Сорвешься, как паршивый бракованный киборг, и никакие стальные створки тебя не удержат и не остановят – вернее, остановят, конечно же, но слишком поздно. А потом ты будешь что-то жалко лепетать, пытаясь объясниться и путаясь в слезах и соплях, сам себе омерзителен до предела… И видеть в обожаемых глазах… нет, не презрение даже – жалость и сочувствие, что куда хуже. Ты не шагнул в шлюз сразу только потому, что это было бы подло по отношению именно к нему, к ни в чем не повинному обожаемому капитану. Тебе-то менее двух минут финальной боли – и будет все равно уже навсегда, а ему потом с этим жить. Уйти надо было как можно скорее, да – но лучше все-таки, если с той стороны шлюза будет что-то, помимо вакуума. Например – чужой корабль. И плевать, что у его капитана-владельца подозрительно бегают глазки и вообще вид какой-то не сказать чтобы очень. Все равно. Хуже быть уже просто не может. *** – Не передумал? – как-то нехорошо засуетился Павел, когда ты, одетый и с сумкой, без пятнадцати четыре утра вышел в пультогостиную. Словно и не ждал. Словно и не договаривались. Ты молча покачал головой. Положил в навигаторское кресло контракт, придавил сверху коммуникатором. Не удержался, воровато провел кончиками пальцев по подголовнику, прощаясь. Все правильно. Иногда бегство – единственный достойный выход. –Тогда идем, че тянуть, не ровен час, проснется кто… Вот это действительно было бы лишним – встречаться с капитаном нельзя ни в коем случае, от одной мысли об этом в животе возникает тянущая пустота. Стоит капитану попросить – и кранты, ты сломаешься и уже никуда не уйдешь. Никогда. Да что там! Даже просить не обязательно, просто посмотреть, не осуждающе даже, огорченно просто – и все. Уходя – уходи. У шлюза ты все-таки не выдержал и обернулся. И столкнулся взглядом с рыжим киборгом, что неподвижным изваянием застыл в углу за колонной. Наверное, все дело было в ночных тенях, изменчивых и неверных, только вот на секунду тебе показалось, что взгляд рыжего полон понимания и даже сочувствия. Но, конечно же, это были просто шутки ночного освещения.