Апокалипздец

      Звон будильника распространился по комнате. Собранная из разных частей постельных принадлежностей гора, лежавшая на узкой кровати, шевельнулась. Со стороны гора напоминала уродливую черепаху, покрытую классической версией российской текстильной промышленности — уродливым гигантскими цветами на пошлом леопардовом фоне.       Из-под панциря выглянула рука. Слепо шаря, рука черепахи кружила над будильником как кружит рука гадалки над стеклянным шаром. Непохоже, что черепаха собиралась послужить кому-то оракулом, скорее, в ее планах было размозжить будильник о тумбочку. Однако, светлым черепашьим ожиданиям не дало было сбыться, как раз наоборот. Тонкий луч надежды, освещавший скользкую тропинку к спокойному сну, дрогнул как раз в тот момент, когда дрожать был не должен; черепаха промахнулась. Удар, и к звону будильника прибавилась какофония, собранная из самых разнообразных и неподходящих друг другу звуков: от грохота упавшего с тумбочки стакана до звона покатившихся по полу монет.       Выругавшись на русском, а не на черепашьем языке, сказочная рептилия зашевелилась активнее. К руке добавилась голова. Голова не представляла собой ничего особенного, так что не имеет смысла тратить время на описание ее наружности. Ни к чему кроме разочарования со стороны как читателей, так и автора, имеющего самое непосредственное отношение как к черепахе, так и к ее голове, такое описание не принесет. Поэтому, следует вернуться к причине, по которой голова покинула панцирь. Смекалистые догадались, это действие было произведено с мотивом на этот раз точно избавиться от будильника, используя очень удобную при уничтожении будильников вещь — зрение.       Что ж, нужно заметить, что нужно быть очень близорукой черепахой или черепахой крайней степени неумелости, чтобы во второй раз (уже при помощи такого удобного приспособления как зрение) не попасть по будильнику с учетом того, что он стоит прямо перед черепашьим носом и черепашьи глаза видят его так же отчетливо, как можно видеть солнце посреди ясного дня. Удар. В цель.       Довольно усмехнувшись собственной ловкости, черепаха вернула голову к изначальной позиции. Нагретая за ночь подушка смиренно хлюпнула подостывшими черепашьими слюнями. В мрачной комнате воцарилась тишина, какая бывает в склепе или на концерте провинциального рейпера.       Олег — владелец головы, руки и других оставшихся под «панцирем» частей тела — погружался в дрему. Спирали его фантазии закручивались. По спиралям, словно по детской горке в аквапарке, скатывались симпатичные дамочки в бикини. Дамочки хохотали и подмигивали ему, а он, довольный собой и в целом жизнью, потягивал холодный молочный коктейль.       Олега все устраивало. Его устраивало даже леопардовое небо, пошлые сиреневые пионы вместо облаков и солнце — лицо Оливера Сайкса, который по счастливому совпадению присутствовал на плакате, висящем над кроватью Олега. Олег собирался провести в аквапарке с дамочками остаток жизни, но, по законам жанра, стоит мужчине приобрести по отношению к женщине (или женщинам) серьезные, далеко идущие намерения, женщины незамедлительно меняются в худшую сторону. Так, стоило Олегу подумать о том, что он готов провести с дамочками остаток юности, всю зрелость и какую-то часть старости, лица дамочек изменились. Но лица, это еще ладно, подумал Олег. Благо давно изобрели косметику, но вот что делать со стремительно растущими бровями (черными густыми бровями), увеличивающимися носами и животами, а главное, что делать с щетиной и… запахом прелого овоща?       Как говорится, на вкус и цвет товарищей нет, но всему есть разумные пределы.       Ужаснувшись, Олег дернулся и сел в кровати, потирая глаза. Он еще не совсем проснулся, но уже чувствовал, то чудовище, что явилось в его сне в размноженном на три экземпляра виде, таращилось на него и чего-то ждало.       — Что? — спросил он, сбрасывая одеяло.       Чудовище звали Гарик. Гарик — новый сосед Олега по общежитию. Очень общительный парень с очень большим пакетом проблем. Олег по отношению к Гарику был лицом посторонним, но волей случая, все же был вынужден стать некоторой частью его жизни и в каком-то смысле, обязан был проникнуться его проблемами. Здоровяка Гарика такое обстоятельство, кажется, радовало, а Олега уже давно не радовало ничего, кроме перспективы оказаться на самой высокой в мире горе и проорать оттуда благим матом все, что он думает о своей жизни.       Гарик — уроженец маленького городка, затесавшегося не очень высоко в горах Кавказа. Сам по себе Гарик — натура мягкая и ранимая, обладающая пагубными чертами романтизма. Да, да, это все несмотря на его этническое происхождение.       Люди, живущие на самом Кавказе или ближе к нему в курсе, что большая часть горцев цивилизованные и приятные во всех отношениях люди, однако, автор не спроста уточнил — большая часть. Несмотря на то, что в горах уже никто давно не разжигает пещерные костры, не вытирает рукавами морду после того как сожрет целиком зажаренного ягненка и не забрасывает первую приглянувшуюся женщину на лошадь, дикарей все равно хватает. Например, старший брат Гарика — студент того же вуза — яркий представитель той части населения горцев, которые ошибочно полагают, что сам факт их рождения на исторически важной точке России, на месторождении многих эпических, лирических и поэтических произведений, в бывшем эпицентре душезабирательных происшествий и героических сражений, дает им право вести себя так, словно это они те самые исторически-важные лица, те самые писатели и герои, которые совершив множество поступков имеют право оставить мораль и нравственность в стороне и вести себя по отношению к окружающим вульгарным образом. Тут уж хочется заметить, что большинство из таких «героев» не умеют правильно употреблять приставки и суффиксы, складывать элементарные числа в голове, а скорости их мыслительного процесса не позавидовали бы даже особенно развитые особи семейства горилл.       Перед тем как кто-нибудь попытается обвинить автора в разжигании межнациональных конфликтов, автор хочет отметить, что имеет в виду не какую-то определенную национальность, как и не классифицирует какие-то национальности по определенным признакам. Он, в общем-то, в принципе не подразделяет людей по национальному, расовому или языковому принципу, а ведет разговор, укладывающийся в определение населения, проживающего на определенной территории. Территория — вот, о чем идет речь.       Итак, несмотря на то, что население гор уже давно вышло за рамки «дикости», жители отдаленных от гор населенных пунктов по-прежнему хранят в своих сердцах стереотипный образ тех самых дикарей, о которых шла речь выше. Первое время после переезда на новое место, Олег часто сталкивался с подобными стереотипами. Сам он не был представителем кавказского народа с той точки зрения, что он был парнем русской национальности — немножко казак, немножко немец, немножко цыган, немножко кто-то там еще, ну в общем как принято у всех чистокровных русских, обладал страшнейшей примесью крови, которая делала его настоящим славянином, имеющим право, как и остальные (некоторые) славяне брезгливо плеваться в сторону «не настоящих славян». Тут уж тоже хочется отметить, что последний «настоящий славян» ходил по земле еще в те времена, когда Киев представлял собой две соломенные хаты и пасущуюся на бескрайнем лугу дикую свинью. Для тех, кто в школе изучал (или изучает) историю такое пояснение не станет новостью, но автор, приступая к своему лирическому произведению, подразумевает наличие разной шерсти публики, поэтому не упускает случая как можно лучше информировать читателя.       — Ты приехал с Кавказа? Мама родная, как же ты дожил до своих лет?       — Правда, что у вас на пары ходят с ножами? — это чистая правда, однако, об этом говорить не принято.       — Правда, что ваши девушки предпочитают русским тех, других? Вот проститутки! Не понимают, что русский парень — он лучше, надежней, — «русский парень» в понимании высказывающих подобное мнение людей, это такая категория парней, которые лучше только потому, что они русские. Абсолютно не подверженный национальным идеям народ, самый дружелюбный народ в мире, бывший центр Союза Социалистических Республик, в лице отцов и матерей русских парней, считает, что ни к чему не прибитое и ничему не наученное, зачастую бесперспективное чмо, лучше представителей другой национальности, только потому что чмо — русское. Поверьте, отцы и матери «русских, надежных парней», у хорошего русского парня, например, как у автора, проблем с девушками не возникает.       — Что? — спросил Олег, опуская пятки на пол.       — Ничего. Просто у тебя будильник звонил. Я думал, ты опять все проспишь.       — Из тебя получилась бы отличная мамаша какому-нибудь охламону, — заметил Олег. — Спасибо, что заботишься обо мне, но в следующий раз просто выключи будильник и все на этом закончится.       Гарик — эта громадная ошибка природы, растрачивающая свой потенциал на ухаживание за сиротами, калеками и просто распиздяями, грустно матернулся, обозвал Олега уродом (в чем, несомненно, был прав) и ретировался из комнаты.       Утро буднего дня трудно назвать добрым, особенно, если речь идет о понедельнике. Впрочем, с тех пор как Олег решил вырваться из оков родительского попечения, для него все дни стали понедельниками, так что, он сильно не грустил. Он грустил в допустимых пределах, грустил прямо на границе с нервной истерикой.       Нужно отметить, грусть его положению никак не помогала. Собравшись с мыслями, Олег принялся за ежедневный ритуал — сборы на занятия. Наклонившись к полу, он стал шарить ладонью под кроватью. Обычно там у него всегда       валялась парочка (десятков) носков. Он предусмотрительно покупал одинаковые носки в одном и том же магазине, вот уже много лет подряд. Черные носки дешевой спортивной марки гарантировали ему сразу две вещи: во-первых, он никогда не окажется в конфузной ситуации, при которой его лодыжки будут пестрить из-под штанов разными носками, во-вторых, как читатели уже верно догадались, черный цвет очень практичен, так как всегда подходит под настроение.       -Так, — выудив из пыльного загашника пять носков, Олег выложил их в ряд и стал придирчиво рассматривать, поочередно откидывая наиболее грязные так, пока перед ним ни оказался один чистый и один относительно чистый носок. Надев их, он поднялся и вышел из комнаты.       Обшарпанный коридор встретил его новым рисунком на стене. Рисунок, по-видимому, содержал в себе какой-то сакральный смысл и задумывался как руна, или, может, ракета, но в целом был похож на покалеченный хер.       Общежитие ученического корпуса преображалось только тогда, когда к универу словно грозовая туча выдвигалась какая-нибудь комиссия. Все остальное время общежитие было похоже на обрыганную бомжами ночлежку в заброшенном здании какого-нибудь бывшего отеля или, если еще ближе подобраться к истине, общежитие было похоже на заброшенную психиатрическую клинику, в которой поселились люди, не подозревающие о том, что медицинское учреждение прекратило свою деятельность.       Олег жил в самой последней комнате в коридоре, а дальше по коридору — так как Олег не запоминал имен, он давал всем понятные и быстро запоминающиеся прозвища — Дрочила, Молчун, Храпло, Мудила, Взвинченный и Начальник. Начальника он звал так не потому что тот обладал каким-то авторитетом, а потому что носил кепарь очень похожий на те, которые носили прорабы на стройках годах эдак в 90х.       — Доброе утро, уже проснулся? — из душа, обернувшись полотенцем, босиком по полам, похожим на земли после извержения мусорного вулкана, двигался Мудила. Наверное, читатель догадался, что кличка Мудиле была дана неспроста. История этой клички понятна, как алгоритм вычисления дискриминанта: носитель клички был редкостным мудаком. — Как там твоя подружка? Видел ее сегодня на первом этаже, в холле. Уже дожидается тебя.       — Пошел на хер, — после того как ритуал приветствия был выполнен, Олег прошел мимо Мудилы зацепив его плечом и спустился вниз. Принимать душ он не собирался по двум причинам: был понедельник, было утро. Все, кто когда-нибудь жил в мужском общежитии, знают, что утром понедельника, как вечером вторника или в обед среды, и в общем в любой день недели и любое время суток, ничего хорошего в душе мужского общежития увидеть не удастся. Лучшее, на что стоит надеяться, это до кровотечения в глазах омерзительный запах пота и грязных писюнов, худшее — это что какой-нибудь пьяный ваня решит шутки ради насрать в душевой кабинке.       Мыться Олег предпочитал у друзей и знакомых, благо, у него имелась такая возможность.       Под подружкой Мудила подразумевал вахтершу Екатерину Валерьяновну. Так сложилось, что несмотря на свой свежий вид — свежий, если рассматривать в отношении к двенадцатидневному утопленнику — душой Олег давно уже превысил свой возрастной лимит. Он был очень взрослым, поэтому сверстники не подходили ему для качественной дружбы из-за разницы в интересах. Олег предпочитал заводить знакомства с людьми постарше, так как они достаточно повидали и могли рассказать ему действительно интересные вещи о действительно интересных ему вещах. Так, Олег и Екатерина Валерьевна сошлись на почве своих бесконечных болезней и любви к народной и не народной медицине. Гастрит, дуоденит, опухоли, диабет, хроническое поражение слизистых, спазм аккомодации, воспаление желчного, грибы в желудке… у этих двоих было, за чем попить ромашкового чайку вечером пятницы…       Екатерина Валерьяновна — женщина приятного, трудноопределимого возраста. Про таких принято говорить, была хороша в молодости, подразумевая «если бы мне выпал шанс не убиваться совестью остаток жизни, я бы пообщался с ней поближе и прямо сейчас».       — Доброе утро, баб Кать. Как сегодня ваши дела? Нужно отметить, что благонастроенностью по отношению к Олегу Екатерина Валерьяновна обрастала только тогда, когда он заходил поздороваться в компании ромашкового чая.       — Че уставился, садюга? — поправив черепашьи очки, проскрипела Катрин. — А ну пошел отсюда вон, пока я в тебя аптечкой не швырнула, черт рогатый. Может показаться, что угроза не такая уж и серьезная, но, если бы читатель имел возможность видеть масштабы аптечки Екатерины Валерьяновны, он бы серьезно переосмыслил свои взгляды.       — Вы сегодня прекрасно выглядите, баб Кать. Вам очень к лицу дискенезия. Кажется, вы даже схуднули.       Екатерина Валерьяновна нежно расцвела и махнула рукой, уже не так настойчиво прогоняя Олега. …       Есть люди, которым не везет потому что они прогневали Карму, а есть люди, которым не везет просто так. Олег относился одновременно и к той, и к другой категории, так что в его случае, говоря о невезении, следовало прибавлять вначале прилагательное «тотальное».       Погода на улице стояла дрянная. Тучи, туман, холод, иней на деревьях — всего этого не было. Светило жизнеутверждающее, сука, солнце. Как любой другой человек, прикидывающийся особенным и очень интересным, в духе тех самых мальчиков-полудурков, которых очень раскручивают английские и американские сериалы, Олег ненавидел солнце. Ненавидел настолько, что его ненависть приобретала физическое воплощение: на солнце он покрывался быстро вздувающимися красными волдырями.       Честно говоря, на морозе с ним происходило нечто похожее, правда на морозе его кожа трескалась от холода до крови. Все это словно подчеркивало его отношение к стихотворению всем читателям известного поэта. строки этого стихотворения, как многие из вас уже догадались, начинаются со слов «Не выходи из комнаты, не совершай ошибку…». Как же автор ненавидит тех, кто цитирует его направо и налево. Извините за отступление. Несмотря на то, что погода стояла в высшей степени отвратительная, последствия недавнего дождя окончательно себя еще не исчерпали. Всюду в выбоинах асфальта — чуде российских дорог — сверкали мрачные черные лужи; черный цвет как бы свидетельствовал об их глубине, предупреждая, если упадешь, провалишься как Алиса в Страну Чудес, только мордой в воду. вряд ли в такой Стране Чудес ты найдешь говорящего кролика или Шляпника, зато есть все шансы подцепить ангину и каких-нибудь трудновыводимых глистов.       — Ну нахер, — остановившись напротив лужи, занявшей весь тротуар, Олег взвыл. — Какого хера мне всегда так не везет?       В той ситуации, в которой Олег оказался, у него было два выхода: взять все в свои руки и преодолеть проблему или надеяться на чудо. Как любой другой среднестатистический россиянин, Олег предпочел выход, предполагавший больше шансов на успех. Сделав несколько шагов в сторону, он сел на лавочку и раскрыл рюкзак.       — Ну нахер, — сказал он, вынимая почти пустую пачку сигарет и зажигалку со сломанным колесиком. — Ну почему я?       Погода на улице стояла относительно теплая, но чувствовалось, что подошла осень. Можно долго описывать пейзаж, выдумывать новые формы для старых метафор, можно даже поднапрячься, открыть Есенина или Тургенева и переписывать их сочинения на свой лад. Можно не напрягаться и спаять парочку абзацев, в которых обязательно прозвучат словосочетания «стальное небо», «горящая крона», «мокрая лужа» и другие тривиальные и всем нам понятные литературные изыски, однако автор произведения так себе пейзажист, как, собственно и писатель в целом, так что он предусмотрительно не станет тратить ваше время. Вместо всего этого автор коротко пояснит, что речь идет об обыкновенной российской осени. После такого пояснения можно не связывать слова в предложения и просто закинуть несколько существительных для последующей ассоциативной связки: солнце, но грязь сука, и холодно, сука, и вообще, сука, зачем учиться, если по стране стремительно размножаются люди, желающие заполучить франчайзинг на вывеску Рональда Макдональдса и набрать туда побольше тех, кого интересуют реальные перспективы, доступные молодежи в процветающем и стремящемся к развитию государстве.       Чиркая колесиком заведомо «мертвой» зажигалки, Олег на каждое движение большого пальца выдавал новую порцию ругани. Он все никак не мог смириться, что наступившее утро принесло ему столько проблем. То есть, он героически вынес раннее пробуждение, выпирающий под полотенцем хер Мудилы, утренние переговоры с бабой Катей. Неужели за все его страдания провидение не может хотя бы немного отступиться от своих правил и не стучать ему по темечку железной печаткой «неудачник», а позволить… покурить? «Разве я многого прошу?».       — Теть, огонька не найдется? — не очень-то надеясь на удачу спросил Олег у первого попавшегося на глаза прохожего. Прохожим оказалась женщина в серой шляпе, сером пальто и в коричневых ботинках. Остановившись, она недоуменно посмотрела на Олега:       — А лет тебе сколько? — мрачно спросила она.       — Только вступаю в жизнь, но она уже отделывает меня так, словно я очень опытный.       Олег рассчитывал на любую негативную реакцию, но вместо того чтобы пуститься в пространственные и нудные речи, женщина улыбнулась.       — Я все равно не курю.       — Очень жаль.       — Я за здоровый образ жизни, и тебе советую, — сказала она.       Обыкновенно Олег посылал на хер всех, кто пытался впарить ему здоровый образ жизни, потому что начиная с семнадцати лет прошел всех врачей и выяснил, в его теле нет ни единого органа, подходящего под категорию «здоровый» и вообще, все его существо висело на грани между «стальной волей» и «полным провалом», так что все последние годы ему приходилось серьезно ограничивать себя. В какой-то особенно жуткий период жизни Олег, до глубины души проникшийся собственной болезнью, и лелеявший ее словно отец своего единственного не симпатичного сына, настолько следовал правилам здорового образа, что даже дрочил по расписанию. И что, разве это к чему-нибудь его привело? Последнее МРТ показало, что дрочка по расписанию не излечивает от … так что практическим путем Олег установил, здоровый образ для тех, кому нравится грамотно себя истязать. Обыкновенно Олег посылал людей, советующих ему здоровый образ жизни, но эта женщина… было в ней нечто очаровательное, от чего по затылку бегали — нет не вши — мурашки.       «Я должен как-нибудь с ней познакомиться», — решил Олег.       — По вам видно. Очень хорошо выглядите!       — Да? — женщина смутилась. На ее светлом, гладком лице появился умилительный румянец. — Спасибо. Приятно слышать комплименты от таких молодых мальчиков. «Мальчиков?!».       — Мальчиков? — вместо того чтобы возмущенно взвизгнуть, прям как в своей голове, Олег спросил с ироничной усмешкой. Такую усмешку он видел на канале Рен-ТВ, когда в очередном выпуске передачи «Невозможно, но вы можете попытаться» показывали методы обольщения женщин дегротскими способами. — Я уже давно не мальчик. Этому есть множество доказательств.       — У тебя на рюкзаке значок с героем мультика, — улыбнулась женщина. — Ну что ж, каждый мальчик стремится стать мужчиной! Это похвально. Ладно, удачи тебе. Надеюсь, ты бросишь эту дурную привычку.       — …       Когда женщина отошла, Олег снял значок и сунул его в рюкзак. В самом деле, он даже не помнил, когда и при каких обстоятельствах его нацепил. Почувствовав себя идиотом (в ту минуту он был близок к истине относительно себя как никогда прежде), Олег долго смотрел вслед женщинеб, думая о том, что ему следовало броситься за ней, но этому мешало одно неприятное обстоятельство. Женщина преодолела лужу благодаря ботинкам на высокой подошве, а вот Олег выперся на учебу в тряпичных кедах. Чвакать до конца пар грязью в носках не хотелось, так что он, словно старик у синего моря, запустил свой ментальный невод и стал дожидаться, пока к нему штормом судьбы прибьет золотую рыбку удачи.       Говоря о золотой рыбке всегда ожидаешь какую-нибудь маленькую декоративную тварь, как в аквариуме зоомагазина, но в случае Олега рыбкой оказалась раздолбанная Лада.       — Тебя до универа подкинуть? — Мудила приоткрыл окно. Выругавшись про себя раз двенадцать подряд, Олег поднялся и открыл дверцу машины. В салоне пахло сигаретами и чужим парфюмом. Олег понятия не имел, почему реклама мужских одеколонов обещает мужчинам многочисленные оргазмы от женщин, потому что будь Олег женщиной и унюхай нечто подобное на свидании, единственная эмоционально-выраженная реакция, которую он сумел бы дать — это аффект и красочный побег с ломанием всех препятствий на пути. Этот запах, напоминающий вымоченные в коньяке трусы не первой носки, серьезно напрягал. Иными словами, корой древнего дуба из старой рощи в глуши забытой богом страны, вымоченного в специальном растворе с добавлением тонких ноток цитруса и какого-то то там херительного дорогого, отпочковавшегося от элитного кустарника цветка в машине совсем не пахло. А вот трусами в «Арарате» — да.       — Дай зажигалку, — попросил Олег, потянувшись к бардачку. В бардачке, как и всегда, лежали бумаги, носовые платки, две коробки мятной жвачки и дежурный презерватив, который на памяти Олега Мудила не мог израсходовать уже три с половиной года. «ДЮРЕКС — черная роза» название щита, которому судьба не выдала героический шанс спасти Землю от потомства Мудилы.       — Тебе не говорили, что рыться в чужих вещах — плохо?       — Скажу тебе то же самое, когда ты в следующий раз будешь пиздить из стиральной машинки мои вещи.       — На кой-мне твои вещи?       …       До самого университета ехали молча. Видимо, Мудилу серьезно озаботило, что Олег в курсе о том, что парочка его кофт и одни штаны лежат в дальнем углу трехногого, обосранного мышами общажного шкафа.       Несмотря на то, что ехали молча, тишина не давила на уши, на черепную коробку, не вызывала никакого напряжения и подрагивания побелевших до костяшек пальчиков, не накручивала никакие нервные комочки внутри груди… (тут автор отдельно попросил бы объяснения у тех, кому тишина накручивает комки и как выглядит механизм этого процесса). В общем, если говорить человеческим языком, а не языком тех, кто пишет гейские и не очень гейские романсы, тишина на напрягала, потому что ее здорово разбавлял стук колес, вой и грохот тарантайки, в которой Мудила и Олег двигались по направлению к знаниям.       Если кто-нибудь из читателей достиг того почти постыдного возраста, когда он может сказать, что детстве держал в жирненьких мягоньких ручках не айфон, а книгу сказок, то такой читатель, наверное, вспомнит сказку о Принцессе Лягушке и Иване-Царевиче. Так вот, для тех, кто не вспомнил, был в сказке такой момент: «И грохот раздался с небес, и затрещали окна в светлице. Царь сказал: «Ну вот, это, наверное, твоя лягушонка в коробчонке едет».       В данном случае в роли лягушонок в коробчонке выступали Мудила и Олег. Был и гром с небес, и трещащие окон и два зеленых, здорово укачанных «прыгающей» дорогой и своеобразным запахом, идущим от чехлов Лады «девятки» человека-лягушонка. Когда универ наконец замаячил перед глазами, Олег чуть не закричал от радости, чуть не подбросил шапку (если бы он слушал маму и носил шапку, он бы не удержался) в небо и чуть не вывалился из машины ничком, приступая к расцеловыванию земли под ногами. Тем временем, пока все это происходило в воображении Олега, идущего по тротуару раскачивающейся «морской походкой», Мудила припарковал гениальное творение отечественного автопрома и догнав соседа по общежитию, толкнул его в плечо:       — Поторопись, баран.       — У нас что лекция?       Мудила задумался. И он, и Олег, последний раз видели расписание, когда им раздали его на первое сентября.       — Сам я в душе не знаю, но зато знаю человека, который точно подскажет нам отв…       — Нет, — Олег вдруг побелел, застегивая куртку получше. Так, чтобы высокое узкое горлышко скрыло его омраченное ужасом хлебало, однако, норвежцы не так далеко зашли в продумывании покроя одежды, чтобы предусмотреть модель куртки, которая могла бы закрыть от взглядов окружающих почти девчачью панику своего хозяина. Но, стоит заметить, до носа ворот Олегу все-таки удалось натянуть. Натянув, он скосил глаза на Мудилу и прошипел страшным голосом. Страшным, не потому что применял какие-то особенные интонации, а потому что голос Олега сам по себе вызывал ассоциации с охрипшем от долгого плача оленем. — Делай что хочешь, только дай я сначала…       Не успел он договорить, Мудила, растянув губы в омерзительной ухмылке, поднял руку над головой и помахал кому-то позади:       — Доброе утро, Санек! Скажи, у нас сейчас лекция или нам с Олегом рассходиться по группам?       Вне себя от бешенства, Олег медленно шел по аллейке, усыпанной золотыми листьями и прочей лирической мурой. Он надеялся, что Мудилу не услышали, так как тот, к кому он обращался, был большим любителем исполнить роль социопата и каждый раз, когда к нему обращались сокурсники, надевал наушники и проходил мимо с таким видом, словно совсем рядышком распласталась куча собачьего дерьма. Однако…       — Эй, Олеж, классный прикид! Да, у нас лекция. Вы, парни, можете сесть со мной!       На Олега надвигался ночной кошмар, переодевшийся в костюм белобрысого угловатого подростка. Блестя белыми, как кусочки рафинада, зубами, Александр махал перед своей хитрющей мордой телефоном. Щелчок, телефон сделал фото и…       — Как думаешь, куда отправится эта фотография? — игриво поинтересовался Александр, демонстрируя фотографию на которой Олег, запечатленный в момент сильного душевного волнения, рассматривал свои симпатичные кеды. — Правильно! — не дожидаясь ответа, Александр клацнул на кнопочку. — В коллекцию!       — Ты что, педик? — серьезно поинтересовался Олег, но тут же пожалел. Александр отвлекся от телефона и установил на Олега угрюмый взгляд. Все лицо его как-то переменилось. Скулы, спрятанные глубоко под щеками, напряглись. На лбу пролегла морщинка. Все, кто хорошо знали Александра и его замашки, быстро ретировались из поля его зрения. Намечалась глубоко-информативная проповедь на тему индивидуальности и самоопределения.       Александр просто обожал такие проповеди. Сам он не был ни геем, ни лесбиянкой, ни пансексуалом, ни сексистом, ни феминисткой, ни женоненавистником, ни бодипозитивщиком, ни членом сообщества «негордые и непредубежденные», но все равно, сука, каждый раз отстаивал чьи угодно права. И не потому что серьезно беспокоился о тех, кого отстаивал, а потому что любил много и нудно попиздеть ни о чем. Минувшим летом Александру исполнилось восемнадцать. Он был немного младше своих одногруппников, зато гораздо умнее их. Нет, не так! Александр был не просто умен, он был мультиталантлив. Иными словами, он умел делать совсем простые вещи и такие вещи, от которых у обычного человека фантазия всосется в изнаночную сторону гипоталамуса. Красавец, умник, активист, староста группы, староста потока, староста старост, независимый художник, поэт, литератор, музыкант, кумир школьниц и школьников, администратор группы в социальных сетях посвященной толерантному отношению к гомосексуалам и любителям дешевого пиваса и, в целом, замечательный человек (нет, автор описывает не себя, хотя очень просто спутать, если в перечне отсутствует следующий признак): Александр был безукоризнен во всем, кроме… да ну нет, никаких «кроме», ну вы смеетесь? Это же Александр!..       — То есть ты считаешь, что все геи любят цветную и розовую одежду? По-твоему, если мужчина решил заниматься любовью с другим мужчиной, потому что родился вот таким вот не таким как все, со своими причудами, с индивидуальностью, на минуточку: за которую мы всю жизнь боремся (!!!), то он обязательно должен любить розовое?! Вообще-то, Олег, я знаю много геев и они не любят розовый цвет! Их даже оскорбляют намеки на розовый цвет, ясно? Так что, будь добр, скажи мне, что ты пошутил!       — При чем тут вообще розовый? — не понял Олег, толкая входную дверь. При виде Александра в праведном бреду, вокруг них быстро образовалась мертвая зона.       — В смысле, при чем? Думаешь, я тебя просто так сфоткал? Не льсти себе!       — Ты что, придурошный? — мрачно уточнил Олег, но тут случилось следующее: Мудила, который все время шел рядом, вдруг переменился в лице и ускорился:       — Ладно, пойду займу место со своими, — как-то нервно сказал он, поправив ворот кофты. — Это, до перемены.       Олег заподозрил неладное.       — На моей спине что-то розовое, да?       Сняв куртку, Олег повернул ее к себе и взвыл. На всю спину развалилась сверкающая, как сваровски, картина из каких-то блесток, перьев и прочего бабского дерьма, которое въелось в шерстную ткань куртки и которую, скорее всего Олегу придется отдирать щипцами.       — Да что за хуйня? — в сердцах воскликнул он, ускоряя шаг для того, чтобы устроить разборку с Мудилой. То, что прозвенел звонок и преподаватель вошел в кабинет едва ли Олег успел выключить климат-контроль своих эмоциональных состояний, лишний раз свидетельствовало о том, что вселенная — это не упаковка от сырных крекеров, у вселенной есть начало, есть последовательность и есть конец, все во вселенной взаимосвязано и направлено на то, чтобы поднасрать Олегу.       — Рассаживаемся!       Мало того, что Олег не успел ввалить Мудиле, так Александр решил устроиться на всю пару рядом с ним.       — …и я ему такой: «О, да ты что, гей?», а он мне: «Да, я гей, но это не значит, что я люблю розовые стразы и пиноколаду!»…       Олег бегал взглядом по аудитории, умоляюще заглядывая в лица проходящих мимо. Он посылал сильнейшими магнитными волнами сигналы SOS, но студенты оставались немы к его призывам.       — …надо же, прикинь! Он подумал, что я так думаю! А я ему: «Нет, парень, погоди. Ты думаешь, что я думаю о тебе так, как думают другие парни вроде меня. Выходит, ты думаешь о таких парнях как я стереотипно. Тогда чем ты, блин, гей, который думает не о геях так, как будто мы все одинаковые, отличается от парней вроде тех, которые похожи на меня, которые думают, что все геи это одно и то же?». Ну, короче, он задумался… я это к тому, что главное всегда подобрать слова. Словами и аргументами можно решить все, окей? Не нужно кидать лишних обвинений и задавать такие стереотипные вопросы. У меняя от этого аж мороз по коже…       «Тебе пизда», — короткое сообщение, в которое Олег вложил всю свою душу. На задних рядах брякнул телефон. Мудила прыснул, открывая сообщение.       — Итак, продолжаем прошлую лекцию. Философия права по праву занимает место среди фундаментальных юридических наук. Всякая философия выполняет в культуре мировоззренческую функцию, стремится к построению целостной и рационально обоснованной картины мира, позволяющей человеку жить и действовать в этой системе (…).       — Слушай, не мог бы сделать мне одолжение? — Олег, человек с некоторой претензией на воспитание, долго терпел двусторонний штурм мозга от преподавателя философии права и Александра, но наконец и он не выдержал. Корабль терпения дал серьезную трещину и теперь стремительно погружался на дно океана агрессии. — Завали.       — Тебе что, совсем не интересно про геев слушать? Ладно. Тогда я поговорю с Женей. Женя, привет.       Женя — девочка, сидевшая рядом с Александром, обворожительно улыбнулась.       — Привет.       — На днях я нашел такой фанфик по Драрри… не хочешь обсудить?       «За, сука, что?», — обессилев, Олег рухнул лбом на парту и постарался абстрагироваться.       Лекция текла в своей обыкновенной манере:       — …в общем, он там аврор…       — …особенность философии Древней Индии заключается в уникальном мировоззрении, которое сложилось на рубеже седьмого-шестого века до нашей эры…       — …а Драко такой нет, Поттер, нихрена так дело не пойдет, я сверху…       — …вообще, особенность древнего философского учения — синкретичность. Человек не рассматривается как индивидуальная единица, а рассматривается только во взаимоотношении и взаимовлиянии с единой космической материей….       — …прямо в подземельях, под картиной! Прикинь!       — …обалдеть, я уже хочу это прочитать!       — …что априори препятствует объективно-субъективному познанию…       — …член был описан в подробностях.       «Тебе пизда», — чувственность, которую Олег вложил в сообщение, по масштабам серьезно конкурировала с чувственностью матери, увидевшей свою дочь в свадебном платье на пороге ее сорокалетия.       «Перестань злиться. Тебе же нравится быть в центре внимания. Наслаждайся».       «Пошел на хер».       Пара тянулась бесконечно долго. Первые двадцать пять минут Олег слушал о развитии отношений между Гарри Поттером и Драко Малфоем, как тайный фанат желая, чтобы небо разразилось громом и молния — ослепительная и смертоносная — упала на голову человека, который догадался обозвать член Малфоя «Драко Младшим», а приемного сына Поттера — малыша Римуса, отправить в пекло гейских разборок между Альбусом Северусом и сыном Долгопупса. Долгопупса. Это уже ни в какие ворота.       Едва ли пытка окончилась, и Олег успел возмечтать о минуте тишины, Александр повернулся к нему и умилительно улыбнулся:       — Ну что, ты успел соскучиться?..       (…)       -Эй, красавчик, притормози, — Мудила подбежал к Олегу сзади, но не рискнул положить руку ему на плечо. — Да что ты так разозлился? Разве тебя не забавляет этот тип?       — Просто дай мне зажигалку.       — С какой стати я должен делиться с тобой зажигалкой? У меня только одна. Пойдем, покурим вместе.       Олег закатил глаза.       На первых по расписанию парах в универе людей бывает меньше, чем на премьере научно-познавательного кино о жизни средиземных моллюсков, однако и такого количества было достаточно, чтобы привести Олега в состояние внутреннего дискомфорта. Шагая по коридору и заглядывая в сонные, мрачные и отекшие рожи, он испытывал чувство, схожее с желанием украсть из столовой ложку и забить этой ложкой кого-нибудь насмерть.       Мудила не отставал. Шагая рядом, жизнерадостный и полный энергии — конечно, ведь он принимал душ в мужском общежитии, а перед тем как помыться в мужском общежитии нужно проделать целую кучу операций включая проветривание помещения, после чего трудно в принципе не зарядиться адреналином на следующие сутки — он делился своими впечатлениями об окружающем мире и отдельных его явлениях, которые очень интересовали Мудилу, но крайне не ебали Олега.       — …а что там твоя баб Катя?       — Что, хочешь приударить? — хмыкнул Олег, толкая дверь и выходя во двор       университета. Студенты изумленно оглядывались на него, некоторые смеялись. Тут Олег вспомнил, что его куртка изгваздана в сраные блесточки.       — Лучше скажи, ты что, в магазине пуговиц подрабатываешь? Что за хрень я подцепил в твоей машине?       — Парень, прежде чем точно ответить на этот вопрос, мне нужно, чтобы ты сдал анализы, — серьезно ответил Мудила.       Олег брезгливо поморщился, пряча руки в карманы:       — Сегодня занесу тебе куртку. Почистишь. У меня она, вообще-то, одна.       — Могу одолжить тебе свою, — очень искренне предложил Мудила.       — Что у нас за следующая пара?       — Да хер его. Могу спросить у…       Олег почувствовал, как у него дергается правый глаз.       — Не произноси это имя вслух.       — Что? — Мудила засмеялся, а потом вдруг стал серьезным; сдвинул брови к переносице, прокашлялся в кулак и поправил воображаемые очки: — Пока мы боимся произносить имя Того-Кого-Нельзя-Называть вслух, его могущество всегда будет превалировать над нами…       — О, вы тоже фанаты Гарри Поттера? — Олег почувствовал, у него дергаются сразу оба глаза. — Мы с Женей как раз на паре обсуждали одну очень интересную вещь! Вы курить? Сигаретки для нас не найдется?       …       Аудитория медленно заполнялась. Едва переживший пятнадцатиминутный перерыв, во время которого Мудила и Александр вступили в открытую баталию по поводу того, кто больше подходит Драко Малфою — Гермиона Грейнджер или Гарри Поттер.       — Как хорошо, — вздохнул Олег, прикладываясь щекой к прохладной парте. Семинар. А значит, никаких Мудил, никаких Александров… они продолжат свою ругань в соседней аудитории и у Олега будет целых полтора часа для того, чтобы отдохнуть.       — Доброе утро, аудитория, — голос, разлившийся по аудитории словно музыка света, коснулся сердца Олега и заставил его поднять голову. Перед ним, за кафедрой, стояла та самая женщина, которая пожелала ему вести здоровый образ жизни этим утром. — Я Карина Юрьевна, ваш новый преподаватель по истории и методологии науки. К сожалению, я не знакома с преподавателем, который раньше вел у вас данную дисциплину, но думаю, мы скоро познакомимся… Знакомиться будем в следующей форме: я вызываю вас для проверки домашнего задания, вы одновременно представляетесь и раскрываете коротко суть вопроса. Так… — хорошенькая женщина быстро пробежалась взглядом по списку: — Унылый Олег? Есть тут такой?       (…)       Каждое утро Олег обещал себе, что ляжет спать пораньше. В душе он был педант, а на поверку — распиздяй. Соотношение между педантом и распиздяем происходило следующим образом: педант — очень аккуратный элемент личности Олега, пожалуй, один из наиболее приятных среди других элементов, составлял график, благодаря которому Олег мог бы выспаться и не чувствовать себя на занятиях вареной лапшой. Когда педант заканчивал график, они с Олегом уславливались об обязательствах, которые Олег обязан выполнить как личность, подчиняющая себе старания элемента… однако, место Олега скоро занимал распиздяй, а распиздяй педанту никаких обещаний не давал.       Ночью в общаге было гораздо тише, чем днем. Единственный звук, кроме скрипа кровати Дрочилы и топота ног Взвинченного, нарушавший общественное спокойствие — маленький телевизор на вахте. Екатерина Валерьяновна бдила свой пост днем и ночью, и некоторые поговаривали, она настолько ответственно относилась к своей работе, что если угостить ее коктейлем из жидкой валерьянки, корвалола и феназепама, она просто презрительно плюнет угощающему в лицо и продолжит заниматься своими бодрыми бабушачьими делами.       — Здрасте, можно я к вам? — остановившись напротив кабинки вахтерши, отгороженной от мира высокой стеклянной стеной, Олег сунул руки в карманы и озарил темное помещение своей улыбкой. Он собирался светить ровно такое количество времени, которое потребуется для растапливания замороженного фризой сердца Екатерины Валерьяновны, но уже через тринадцать секунд лицевые мышцы, не привыкшие к подобного рода нагрузкам, нервно задергались и схватились судорогой.       Коротко посмотрев на Олега поверх своих черепашьих очков, Екатерина Валерьяновна поморщила нос:       — Нельзя.       — Что? Почему? — не слушаясь запрета, Олег вошел в кабинку и сел на диван, заправленный пледом цвета вареной колбасы. — Я не могу уснуть.       — А я не могу от тебя отделаться. Давай я сейчас возьму вот эту палку и мы друг другу поможем.       — Вы такая серьезная женщина, — заметил Олег, улыбаясь. — В молодости вы, наверное, пугали своих кавалеров.       — Во времена моей молодости таких как ты со скалы сразу после родов сбрасывали.       Повисло молчание. По телевизору показывали ночные ужасы. Екатерина Валерьяновна ненавидела ужасы, но ей нравилось их комментировать. Когда она видела каких-нибудь особенно-отвратительных тварей с вываливающимися языками и полным ртом слюней, она обязательно вслух вспоминала какую-нибудь свою школьную подругу или пресловутого кавалера. Это, так сказать, ее эмоционально разгружало. Екатерина Валерьяновна — уникальная женщина. Чем больше времени Олег проводил рядом с ней, тем отчетливее понимал, если бы Екатерина Валерьяновна знала, что такое сотовый телефон, он обязательно стрельнул бы у нее номер.       «А что… почему бы не спросить?». — У вас есть сотовый телефон?       Екатерина Валерьяновна, замотанная в двенадцать пледов и одну шаль, словно полярная сова вылезла из своего снежного кокона и огромными глазами подозрительно глянула на Олега:       — Нахрена тебе? Гадкие писюльки мне писать придумал?       — У вас что, правда есть телефон?       — У меня много чего есть, чего тебе не снилось.       — Например?       — Чувство такта, например, — отрезала Екатерина Валерьевна. В этот момент в ленту как раз вошел склизкий мерзкий гад с черными и тупыми глазами. Екатерина Валерьевна обрадованно ткнула пальцем в экран телевизора: — О, смотри, как на тебя похож…       В ответ Олег покачал головой.       Просидеть в компании вахтерши до утра не удалось, потому что она заявила, что у нее помимо разговоров по душам с Олегом у нее есть еще куча бесполезных и бесперспективных занятий, которые ей нужно сделать. Вернувшись в комнату, Олег тихо закрыл за собой дверь, чтобы не разбудить Гарика. Удивительно, но в ту ночь Гарик не храпел, хотя обычно не упускал случая посоревноваться в рёве с гудящими под стенами трубами.       Пройдя к кровати, Олег стянул свитер, забросил носки под кровать и, выдохнув, рухнул в постель…       — Ай, блядь! — перепугавшись до поросячьего визга, Олег вскочил, прыжком преодолевая расстояние от кровати до рабочего стола и включая свет. На его кровати лежал согнувшийся напополам Мудила: — Кто так сигает на постель? Ты что, ненормальный?       — Что ты делаешь в моей комнате? В моей кровати? — переведя дух, Олег попытался взять себя в руки, но сердце еще стучало где-то в районе глотки. — Ты совсем осатанел от своих гейских бацил?       Мудила сел на кровати. Его лицо при этом выражало сосредоточенную мужскую муку. Такую муку могут понять только мужчины, которые очень держат себя в руках, чтобы не плакать, как женщины.       — Да на кой ты мне сдался? У меня там в комнате Гарик с Йосифом устроили подготовку к сранному тесту. Я пришел сюда поспать, пока Гарик щекочет свой интеллект в компании этого лопоухого сырника. Спросил, какая кровать его, он сказал, и я, конечно же, как разумный человек, на нее не лег. Тебя так удачно не было… я надеялся, ты съебал куда-нибудь до утра.       — Меня это все вообще не интересует, — не оценив экспрессии в рассказе соседа, ответил Олег. — Просто съеби.       — Ты уверен? — лицо Мудилы изобразило какую-то странную эмоцию. Посмотрев на Олега, он поправил одеяло и шмыгнул носом.       — В смысле? Да, я уверен.       — Ну, как скажешь.       Откинув одеяло, Мудила встал на обе ноги и без стеснения пересек чужую комнату. Приблизившись к Олегу, лицо которого в тот момент очень напоминало рожу прилипшего к стенке аквариума морского ежа, он отодвинул его локтем, сделал еще пару шагов вперед, взял со стоящего у стены стула трусы, продел в них ноги и взялся за штаны.       (…)       Новый день, новые проблемы.       Каждый раз Олег наивно полагал, что знает, как ему лучше жить и что делать. Это предложение выглядит со стороны таким же глупым, как вся мировоззренческая платформа существования Олега, если смотреть на нее изнутри.       Первый раз Олег открыл глаза в шесть часов утра. В это время Гарик только вернулся из соседней комнаты. Выглядел он паршиво, и дело не в недосыпе, просто факт. Не обращая внимания на причитания соседа, Олег закрыл глаза и перевернулся на бок.       Порой ему снились тревожные сновидения, которые не желали улетучиваться даже с наступлением рассвета. Всю ночь он проворочался в постели, сминая под собой простыни, и теперь, когда в окно ударил первый рассветный луч надеялся, что недуг ненадолго отступит, но не тут-то было. Стоило ему закрыть глаза, вереница мрачных образов снова поплыла под закрытыми веками, словно в мозгу Олега имелась аппаратка, в которой сидел злобный карлик, крутящий ленту видеопроектора стоило Олегу задремать.       — Эй!       Второй раз Олег открыл глаза, когда за окном уже шумели машины. Гарик стоял над его кроватью и тряс какими-то бумажками, что-то ему втолковывая. Отмахнувшись, Олег накрылся одеялом и прохрипел что-то невнятное. Разговаривать со здоровяком совсем не хотелось. Голова гудела, а тело ломило от усталости даже сильнее, чем до засыпания.       — Ты все запомнил?       — Да.       Дверь в комнату хлопнула и ненадолго воцарилась почти полная тишина, но взбудораженный мозг более не желал погружаться в дрему. Напротив, со скрипом, он все же начал активизироваться, принося хозяину мучение. Первое, что почувствовал Олег — жаркая духота, расползающаяся по телу горячими влажными волнами. Откинув одеяло, он глубоко вдохнул свежий воздух и тут же поморщился: в комнате было так холодно, что от плеч к рукам сразу же пошла тянущая боль.       — Вот же черт.       Сев в постели, он опустил лицо в руки. Утром Олег всегда был немного не в духе, слишком уж тяжело ему давалось пробуждение. Порывшись под кроватью, он достал носки и разложил их в ряд. Соревнование на самую чистую пару недели подзатянулось, что значило только одно, конкурсанты уже давно устали вырывать друг у друга первенство и всем им требовался немедленный отдых в санатории близ шумных пенных волн и качки стиральной машины. Вздохнув, Олег пожелал конкурсантам удачи и массу новых впечатлений, сгреб носки в кучу и кинул их в корзину. Осталось только найти новые.       Процесс поиска носков занял некоторое время. Как известно, мужские носки — это не просто кусочки тряпки, сшитые ниткой, а самые настоящие заколдованные артефакты, наделенные собственным сознанием и душой. Иначе как еще объяснить тот факт, что они перемещаются по жилплощади в соответствии со своими собственными предпочтениями? Олег точно помнил, что положил носки не туда, где их нашел. К тому же, он точно помнил, что когда он их клал, они были совершенно другого цвета.       — Как они оказались под кроватью этого борова?       Нахмурившись, Олег приник щекой к полу и потянулся к стене под кроватью, где в окружении тоскливых пыльных хлопьев лежал не менее тоскливый черный носок. Несмотря на то, что кровати в общаге были такими же узкими, как специализация юриста в области охраны интересов вымирающего вида бобров, Олегу все равно пришлось поднатужиться, чтобы просто коснуться носка кончиком указательного пальца.       Проведя в таком положении не больше минуты, Олег серьезно задумался над другими путями решения проблемы. Нужно отодвинуть кровать, — понял он, выпрямляясь. Не успел он выпрямить затекшую спину, как застыл, пораженный приступом нервного ревматизма.       — Нет, ты продолжай, — посоветовал Писюн*, внимательно наблюдавший за процессом из прохода в комнату. — Серьезно, я аж взбодрился.       — Что тебе тут надо? — встав на ноги, Олег оттряхнул ладони и вытер рукавом свитера пыльную щеку.       — Я в универ собирался. Тебя подбросить?       — У меня сегодня нет пар.       Писюн ненадолго задумался. Ненадолго не потому, что решение проблемы быстро посетило его, а потому, что долго думать он априори не мог.       — Чем займешься?       Олег глянул на Писюна с раздражением.       — Тебе не кажется, тебя и так слишком много в моем личном пространстве?       — Мы же друзья, — Писюн улыбнулся улыбкой школьника. Такой же непорочной и раздражающей. — Я забочусь о тебе, а ты брыкаешься.       — Даже твои разговоры далеки от дружеских. Каждый мой диалог с тобой напоминает введение к пидорской драме.       Писюн засмеялся.       — По-твоему, если мне нравятся мужики, то обязательно такие, как ты? Да, у тебя сильно завышенная самооценка. В тебе нет ничего особенного.       — Вот опять, — шикнул Олег, отодвигая кровать Гарика от стены и протягивая руку. — У тебя даже интонации такие.       — Какие? — заинтересовался Писюн.       — Мерзкие. А теперь давай, проваливай отсюда.       Пары во вторник отменяли на позапрошлой и прошлой неделе, а вот на счет этой недели Олег не был так уверен, но все равно взял на себя ответственность не посещать универ. В конце концов ему слишком редко выпадали свободные часы, и он не мог пренебрегать случаем навестить кое-кого…       Несмотря на то, что экономический лицей находился на другом конце города, Олегу не составило много морального труда добраться туда. Речь идет именно о моральном труде, потому что на протяжении всего пути Олега окружали люди, которых он органически не переваривал: люди, которые вызывали к себе симпатию и антипатию, люди которые умели этим пользоваться и дожидались, что кто-нибудь заметит их таланты вливаться в социум и участвовать в нем.       Эта очень глубокая и очень напоминающая выдержку из романа школьницы мысль останется в тексте несмотря на то, что обязательно отвратит людей рассудительных и останется непонятой для всех остальных. Автор не имеет при этом в виду, что кто-то из читателей недостаточно далек, чтобы понять девчачьи порывы Олега, автор имеет в виду, что мужчину с девчачьими порывами может понять либо мужчина с девчачьими порывами, либо женщина, презирающая такие порывы.       Чем больше автор поясняет, тем хуже становится его положение.       С некоторых пор погода наладилась. Солнце пропало. Ветер перестал быть таким хлестким. Жаль, что за всем этим Олегу приходилось наблюдать из окна автобуса. Люди, прогуливающиеся по тротуарам и спешившие по своим делам, вызывали у него исключительно медицинский интерес. Олегу всегда было интересно понять, о чем думают другие и что они из себя представляют, но чем больше он об этом думал, тем больше убеждался в собственной никчемности и посредственности, а какому человеку понравится убедиться в посредственности?       Расстроенный Писюн хоть и не отвез его к лицею, все же сделал доброе дело — поделился парой новых (!) носков и отдал свою зажигалку.       Писюн не был плохим человеком, и он действительно хорошо относился к Олегу с тех пор, как перебрался в общежитие на втором курсе. Не сказать так же, что Олег плохо относился к Писюну, не считая стандартной реакции Олега на всех людей Писюнской категории. Такие люди раздражали его самим фактом своего существования, вызывали внутреннее негодование и отторжение. И речь шла вовсе не о сексуальной ориентации, а о желании навязывать свои теплые чувства, подарить свою заботу и опеку, втиснуться в личное пространство так плотно, чтобы дышать стало нечем.       Со стороны Писюн казался очень брутальным. Все в нем заявляло о мужестве, но не о мужичничестве. Он был высок, крепок, добр, отходчив. Он не шутил слишком пошло, хотя очень любил пошлые шутки и оставаясь наедине с парнями иногда отбивал такие юморессы, что у Олега глазные яблоки завязывались на затылке. Он не верил, что здоровый человек может так просто говорить такие вещи о таких вещах. Писюн не жадничал, не мелочился, не вспоминал старые обиды. Он вел себя обходительно       с девушками и по-свойски с парнями. В нем не было этого вымораживающего элемента страдания, присущего всем красавчикам. В нем не было «модного» изъяна: он не был болен, а наоборот, был очень даже здоров; у него была хорошая и любящая семья; очень красивая младшая сестра, которая во всем и всегда его слушалась. У него был отличный музыкальный вкус, он умел поддержать беседу, он смотрел много хороших фильмов. Самым большим его недостатком была нелюбовь к классической литературе, но все остальные его положительные качества полностью затмевали эту глупость.       Он не был навязчив в прямом смысле слова, хотя Олег постоянно ощущал его присутствие. Писюн был как тень, как рыцарь тайного общества, давший немую клятву оберегать всех нуждающихся по его мнению в опеке хуйлопанов, под категорию которых, по не счастливому обстоятельству, попал и Олег. К сожалению, Олег уже давно вышел из возраста, когда мысль об оберегавшем его супер-герое приводила в восторг и вошел в возраст, когда подобная мысль вызывала ощущение собственной не супер-геройности, что било во-первых, по нервам, а во-вторых, по самооценке.       Экономический лицей располагался в противоположном конце города. Как почти любая школа современности, он со всех сторон был огорожен забором. Со всех стен торчали камеры. Во всех точках «проникновения» сидела охрана — пенсионеров в черной брутальной форме и с кроссвордами под мышку — и, короче, если бы самый матерый и гнусный преступник захотел бы пробиться через эту мощную блокаду, он бы, конечно, сделал это и бровью не поведя.       Автор, как старший брат выпускницы подобного заведения, искренне угорает с системы охраны российских школ. Разумеется, стеречь детей от криминальных элементов такой байдой вряд ли выйдет. Единственная безопасность, которую предлагает модернизированная в зону школа — это безопасность от ларьков с жвачками и хлопушками, которые всегда располагаются аккурат рядышком с младшими учебными заведениями. Все это кажется автору очень глупым, очень нелепым и вообще, постыдным к обнародованию. Если автора читает какой-нибудь директор школы (у всех у нас свои увлечения), автор просит его серьезно разработать менее позорный и бестолковый план демонстрации собственной якобы-озабоченности о подопечных.       Остановившись перед калиткой, закрытой двенадцатью беспощадно-крепкими засовами, Олег бросил сумку через забор и пошел вдоль ворот. Добравшись до цветущего кустарника, залез в его дебри, перемахнул через ограду, встал на ноги и отряхнул пыль с куртки и штанов.       Путь его лежал к школьному стадиону.       Школьная атмосфера — ностальгическая. Не нужно заходить внутрь, чтобы почувствовать запах прелых сосисок, слишком сладкого чая и потной раздевалки в спортзале. Не нужно заходить внутрь, чтобы вспомнить замурызганные туалеты и перекошенные рожи учителей, которые явно не хотели становиться старшими наставниками маленьким сатанятам.       Олег учился во многих школах. До девятого класса он волочил свою ношу в элитарном лицее, где все напоминало о людях, которые стараются показать свое превосходство перед другими истинно-нелепым образом. Так, в классе Олега учились дети из очень богатых семей, средних семей и бедных семей примерно в таком соотношении: 3/5/2. Всеми канонами заложено, что богатые люди — баловни судьбы, на интуитивном уровне ненавидящие бедных и ведущие себя по отношению к ним как жуткие монстры. Однако, лично Олегу удалось познакомиться с совершенно другим оборотом сюжета: богатым наплевать на социальное положение окружающих, потому что у них хватает развлечений. А вот что касается среднего класса… эти — гнусные обезьяны, которые мы называем усредненным элементом — дабы доказать свою состоятельность и подтвердить высокое экономическое положение, вели себя хуже пещерных дикарей. Именно среди среднего класса с первого и до девятого класса взращивало себя поколение аморальных ублюдков, самой большой радостью для которых было продемонстрировать перед богатыми свою лакшери-жизнь разными путями, не избегая путей самоутверждения на бедных. Такие люди словно глисты, словно мерзкие черви, извиваются в своей склизи, стараясь приспособиться и выжить. Даже говорить о выпендрежниках неприятно. Есть в их манерах нечто, что хочется искоренить повсеместно на всей территории, даже если для этого придется снести их с лица Земли.       Обойдя красивое здание, Олег остановился на спортивном поле. Заняв трибуну, он осмотрелся — нет ли учителей — и закурил. Он знал, камеры, висящие на столбах, никогда по-настоящему не работали, а даже если работали, серьезные люди из охраны слишком уж были заняты своими кроссвордами.       Прошло больше часа, когда Олегу наконец пришлось отвлечься от своих ностальгических мыслей. Стадион постепенно стал заполняться школьниками, а на место, на котором сидел студент, наползла тень.       — Ты что, следишь за мной?       Повернув голову, Олег некоторое время молчал, а потом улыбнулся. Перед ним, в форменном спортивном костюме, стояла старшеклассница.       — Нет. Просто у меня свободный день. У тебя еще много уроков?       Старшеклассница нахмурилась.       Олег не понимал, какая сила вела его в это убогое место. Если бы он постарался оправдать свое глупое поведение любовью, с его стороны это было бы в высшей степени глупостью, потому что девушка, с которой у него завязался разговор, во-первых, была младше него почти на четыре года, а во-вторых, не обладала характеристикой тех девушек, которые обыкновенно ему нравились.       Валера не была красивой ни в прямом, ни в переносном смысле слова. Она была обычной, хотя, как и все обычные, не похожие на силиконовые дубликаты уродливых кукол в магазине девушки, в ней имелось нечто уникальное. У нее не было широченных бровей, ее глаза не были огромными, нос не вызывал ассоциации с Волан-Де-Мортом, лицевые губы не напоминали вагинальные. Она не была низкорослой, не была дрыщеватой, не была покрыта татуировками с японскими мультиками или бестолковыми фразами, не была подстрижена как лошадка пони или мужик — стрижка каре с толстой челкой, которая идет исключительно женщинам с французским типом лица или азиаткам — и в целом, если рассматривать ее со стороны всех модных, новомодных или хайповых движений, она представляла собой настолько белое и безнадежное в этом отношении полотно, что ни один нормальный хипстер, скейтер, хайпер, бухайпер и любой другой берущий приоритетом цену толстовки над человеческой уникальностью человек не обратил бы на нее внимания.       К сожалению, Олег был далек от моды так же, как и от остальной жизни.       — Ну, нет, — Валера задумалась, поморщив нос. — Между нами, я могу уйти и с физры. Ты подождешь?       Олег кивнул.       — Сигарету дашь? — Валера протянула руку.       Достав из кармана пачку, Олег вытянул оттуда две сигареты, а Валера вдруг улыбнулась:       — Повезло тебе, уже продают. А у меня до завтра голяк.       Пожав плечом, Олег достал из пачки одну сигарету и вставил ее между губ, а остальную пачку протянул Валере. Коротко поблагодарив, она убрала пачку в рюкзак, предварительно достав одну сигарету и зажав ее зубами. Дважды чиркнула писюновская зажигалка. Кончики сигарет задымились.       — Ну что, как у тебя дела в универе? Всех дамочек в этом году уже обольстил? Олег поморщил нос.       — Смеешься? Как в школе?       Они устроились под беседкой закрытого до лета уличного кафе. Столики унесли и спрятали в помещении, так что, кроме навеса, голых плит и балок, поддерживающих своды навеса, вокруг них были только деревья старого парка.       Валера, соскочив с горизонтальной балки, встала напротив Олега и затянувшись, внимательно всмотрелась в его лицо:       — С твоей стороны расточительно такое не использовать, — выдохнула она. Олег помахал рукой перед собой, рассеивая дым:       — Лезешь не в свое дело.       — Волнуюсь о тебе, — пожала плечами она. — Мы же друзья.       Повисло наряженное молчание.       — В школе все нормально, — первой его прервала Валера. — Жаль, что ты такой старый. Тебе бы понравились чикули, которые со мной учатся. Это просто страх божий, прям в твоем вкусе.       Олег прыснул:       — Ты даже не понимаешь, что только что сказала.       — Очень даже понимаю. Я тебя как-нибудь познакомлю с ними, они, когда видят твое фото, все время спрашивают, когда это случится. Кстати, я нашла работу.       — Работу? Не рановато ли тебе для работы?..       Нет смысла пересказывать диалог между ученицей старших классов и Олегом, потому что их диалог не содержал в себе совершенно ничего познавательного или даже развлекательного. Для того, чтобы уяснить его суть, достаточно представить себе общение двух людей, не имеющих между собой совершенно ничего общего, но при этом не находящих сил оттолкнуться друг от друга в память о старой дружбе или же, в силу других, не менее значительных обстоятельств.       В общагу Олег возвращался в растрепанном состоянии, как это случалось с ним всегда после встреч со старой знакомой. Когда-то очень давно, несмотря на большую разницу в возрасте, они были по-настоящему близки, а теперь… теперь его сердце просило совсем другой близости несмотря на то, что ум испытывал к подруге подобие скрытого раздражения. Валера была очень привлекательна во всех отношениях; она была из таких девушек, которым не нужны нарисованные брови и глубокие декольте, из таких, которым достаточно харизмы, однако, очень, очень недостаточно ума.       Как говорил известный классик, ум — это порок, который портит очарование цветущей молодости. Нас привлекают глупые люди не потому что мы утверждаемся за их счет, а потому что их беспечность, их глупость воистину прекрасна. Глупые беспечные люди — дивные цветки, которые нуждаются не в соседях по грядке, а в опытных садовниках, которые станут ограждать их от невзгод и непогод. Проблема заключается в том, что не все умные люди предназначены для садоводства. Некоторые из умных людей хоть мимолетно и очаровываются цветами, все же в душе не принимают ухаживание за ними как целесообразную трату времени, от того ухаживания очень скоро начинают досаждать и приносить дискомфорт. Несмотря ни на что, в такие моменты умный человек уже ощущает на себе некоторую ответственность за глупый цветок, что только множит его раздражение в геометрической прогрессии.       Когда Олег подходил к территории общежития, с неба рухнул сильнейший ливень. Для полной лиричности картины было бы неплохо прибавить к композиции, состоящей из матерящегося и мокрого Олега, бегущего в сторону обосранной и разваливающейся на части общаги, какую-нибудь лирическую музыку, но бюджет нашего произведения не позволяет таких изъебов.       (…)       — Где документы, упырь? — Екатерина Валерьяновна, на страже порядка, выкатила свою каталку на середину коридора. В руках у нее была мухобойка, хотя последняя муха дала дубу еще в конце августа.       — Баб Кать, ты издеваешься? — мокрый и злой, Олег остановился в холле. — Ты меня каждый день видишь, утром и вечером.       — И поверь, это не самые лучшие начало и конец дня, но к делу это отношения не имеет! Давай сюда документы.       — Нет у меня документов. Я их с собой не ношу.       — Очень глупо с твоей стороны не носить с собой одновременно документы и спальный мешок, будучи жильцом моего общежития.       Олег закатил глаза. Настроение у него было настолько паршивым, что он не стал спорить:       — Ладно, — подняв руки в примирительном жесте, он кивнул. — Я пошел. — Куда ты пошел? — разозлилась Екатерина Валерьяновна. — На улице ливень! Мне тут только туберкулезников не хватало!       — Буду спать под козырьком, — сообщил Олег, снимая куртку и набрасывая ее на голову перед тем, как выйти.       Екатерина Валерьевна некоторое время сомневалась, а потом вдруг сказала:       — Ладно. Только смотри, чтобы люди об тебя утром не спотыкались.       (…). О: «Писюн, ты спишь?» П: «Писюн?» О: «Не время. Ты спишь?» П: «Почему я писюн? Если я писюн то ты…» /набирает сообщение…/ О: «Лучше бы тебе заткнуться пока не поздно» П: /строка набора сообщения остановилась/ /возобновилась/ «Ладно, что тебе от меня нужно?». О: «Валерьяновна не пустила в общагу. Открой окно, я залезу внутрь». П: «На третий этаж полезешь?». О: «А хули мне делать? На улице ливень». П: «Иди к подружке». П: «А, извини, у тебя нет подружки». П: «Попроси переночевать у друзей». П: «А, точно…». П: «Подожди. Сча телефон чуть зарядится, открою. Боюсь зарядки не хватит снять, как ты напизднёшься».       — Дебил, — цокнул Олег, пряча телефон в карман. У самого у него зарядки было мало. Настолько мало, что все, что все подуманное о Писюне позже ему придется высказать тому лично.       Олег не знал, сколько он стоял под окнами общаги, прежде чем небо разрезал визг раздираемой на части чайки. Это деревянные ставни открылись. Что-то в глубине души Олега подсказывало, сделанного не воротишь и следующие лет пятьдесят до ремонта, на который университет выбивал бюджетные деньги еще со времен Российской Империи, жильцы, живущие в комнате 52 будут жить, так сказать, на открытом воздухе. «Зато для здоровья полезно», — оптимистично подумал Олег. В конце концов, не он же был жильцом комнаты 52.       Больше, чем свою жизнь, Олег ненавидел лазать по мокрым и грязным стенам. Он буквально чувствовал, как мусор впивается в его ладони, как кусочки музейного кирпича западают в рукава куртки и за шиворот. Чувствовал, как ржавые трубы скрипят, когда он подтягивается.       Он как раз подобрался ко второму этажу, когда рука его соскользнула с железного края подоконника (те, кто видел очень старые дома знают, что у них ПОДОКОННИКИ С ДВУХ, СУКА, СТОРОН) и ругнулся.       — Ты в порядке? — очень громко прошипел Писюн.       — Да, — прошипел Олег в ответ.       — Жаль.       — Слушай, придурок, включи фонарик. Я нихера не вижу.       — Я и так слишком много для тебя сделал. Хочешь мне окончательно удовольствие испортить?       — Если я упаду, не смей приходить ко мне в больницу.       Олег к тому моменту почти добрался до третьего этажа. Оставалось совсем немного. Крепкая рука Писюна выглянула из окна и потянулась к Олегу, тот потянулся, но оказалось, ему нужно было подняться еще немного, чтобы схватиться.       — Хорошо, что ты предупредил. А то пришлось бы ради тебя отложить свидание с Сашей.       — Чего? — Олег задрал голову, чтобы заглянуть в писюновское лицо. Он так удивился, что…       — Эй! — Писюн схватил куртку за ворот. Олег внутренне возмутился, но сказать ничего не успел. Его феерическое падение открыл звук трескающейся ткани, а дальше — свист. «Ну, пиздец», — все, что успел подумать Олег перед тем, как в тело ворвалась жуткая боль. Боль была настолько сильной, что воздух вышел и еще долго не возвращался в легкие. Лежа на траве, он смотрел в черное небо бешеными глазами и хлопал ртом, как рыба. Писюн, как героиня традического романа, с охуевшей рожей наблюдал за этой картиной сверху, а потом его красная от напряжения морда спряталась в ночи и Олег остался один на один со своей болью.