Апокалипздец

1

      Тусклый больничный свет… о тусклом больничном свете обычно пишут те, кто о больницах знает только из сериалов про очень находчивых докторов, которые сорок минут серии зажимаются по подсобкам и минуты три, в конце каждого эпизода, убивают кого-нибудь своим профессионализмом. Такой поворот необходим, чтобы постоянно держать в напряжении: доктора так любят своих пациентов, так заботятся о них, тратят столько времени и сил на разрешение задач относительно их здоровья, что следующие серий пять видят призраков почивших, скорбно убеждающих их, что они — врачи — не виноваты в их смерти; какое уж тут лечение, когда у доктора Стивена накопилось столько вопросов к медсестре Джессике относительно того, где она была в прошлое дежурство?       Все это, конечно хорошо, однако Олег попал не в больницу, где снимают американский сериал, а попал в обыкновенную российскую больницу, где его лечили. Для того, чтобы направить контекст в нужное русло, следует уточнить: лечили российские врачи и русскими методами. Среди таких методов: презрительное выражение лица, поплевывание кислыми слюнями в лицо, много лишних вопросов на которые ни у какого нормального человека нет ответов (есть ли у вас аллергия на антибиотики? Не знаете? Значит, возможно, есть… а на какие? Не знаете? А на что у вас в принципе аллергия? Да? Может быть на какие-нибудь антибиотики? Не знаете?) и конечно же, нельзя упустить из внимания такой метод, как вера в лучшее. Вера в лучшее; первое, что говорит тебе твой лечащий врач: «Ну, от нас зависит только 20%, а от пациента, от его веры в успех — 80%». Иными словами, в российской больнице сразу предупреждают: шансов, что мы тебе поможем не так уж много, и если уж ты откинешься, значит не достаточно верил в исцеление!        В общем, никакого тусклого света в больнице не было. Вместо стены — окно с деревянными рамами, в которые задувал леденящий душу сквозняк так, что Олег, явившийся на лечение с переломами, рисковал выписаться с воспалением легких. Зато в палате было довольно светло, а известно, что солнечный свет повышает коэффициент жизнерадостности и направляет больного к выздоровлению. Либо Олег был недостаточно болен, либо наоборот, недостаточно здоров, однако лично его бьющее в хлебало светило доводило до состояния пассивного бешенства.       — Как себя чувствуем? — женщина тучного телосложения остановилась рядом с кроватью.       — У меня жар. Кости ломит. Жрать хочу, а от местной каши блевать тянет. Вчера видел под кроватью таракана. Он увидел кусок мяса, который упал у меня с тарелки. Понюхал его и лег на спину, вытянув лапы вверх. Наверное, хотел выразить свой восторг шеф-повару.       Медсестра глянула на Олега так, будто в данный момент он был тараканом, а она куском мяса. Иными словами, так, как будто она собиралась стать причиной его преждевременного выражения восторга шеф-повару, создавшему такую сочную тефтелю, как медсестра. «Главное — не нюхать ее», — подумал Олег.       — Шутишь, значит здоров, — заключила она, делая пометку. — В два часа на перевязку. И не опаздывать.       — Никаких проблем, — заверил он. — Главное настроить телепорт на нужную волну. Какой там этаж? Четвертый?       Медсестра закатила глаза и вышла из кабинета. не успела дверь в палату закрыться, как снова открылась. На пороге показался сверкающий, как чайник фирмы Tefal Писюн:       — Ну, как ты? Тебе уже лучше?       Олег смерил Писюна напряженным, мрачным взглядом:       — Я же просил тебя сюда не пропускать.       — А, — отмахнулся Писюн, заходя в палату и ставя пакет с вегетарианским кормом на тумбочку Олегу: — Много ума что ли нужно в больницу попасть? Купил шоколадку, поворковал с медсестрой…       — Да у нее в этом году внучка рожает, — ужаснулся Олег, пораженный упорностью Писюна в вопросе преследования его персоны. — Неужели ты готов так далеко зайти?       — Ради тебя, друг, я готов на многое, — торжественным тоном признался Писюн, однако заметив как на морде Олега появляется странное выражение, тут же прибавил: — Но к практике пока переходить не будем. Что говорят врачи?       При падении Олег серьезно ушибся, сломал два ребра, вывернул ногу под неестественным углом и сломал обе руки. Что на это могли сказать врачи? Узнав историю столь серьезной травмы, они сумели найти для юного ЯМАКАСИ только одно объяснение его недуга: долбаеб.       — Ничего. Как только кости заживут, выпишут меня отсюда.       Писюн понимающе закивал. Смотреть на загипсованного Олега ему было жутко неловко, ведь косвенно это он был виноват в том, что произошло, поэтому он рассматривал стены палаты и всякие другие вещи, которые принято рассматривать, когда не хочешь смотреть на того, к кому явился.       — я тут подумал…       — Серьезное достижение.       — На кой ты вообще полез в то окно?       — Ты глупый? — разозлился Олег. — Мне что, нужно было ночевать на улице под дождем?       — Нет, — Писюн пожал плечом. — Ты мог просто сказать, где лежит твой пропуск. Я бы спустил его.       — …       (…)       — Зря ты так о нем, — Писюн лежал на кровати Гарика, закинув руки за голову. На роже его застыла блаженная улыбка. — Он очень интересный человек. И милый, к тому же. Видел когда-нибудь, как он стесняется?..       Олег почувствовал, как внутри него закипает яд.       — Скажи, с каких пор Гарик живет с Взвинченным?       — А? — Писюн был так поглощен своими мыслями, что остался очень недоволен, когда Олег выдернул его из омута нежного и трепетного в мир, где с потолка свисала мигающая лампочка с дохлыми мухами на дне, а стены украшала коллекция нарисованных хуев, передаваемых из поколения в поколение новым студентам комнаты вместе с СССРовскими обоями, как переходящее знамя. — Они в последнее время постоянно по учебе задрачиваются, спать невозможно. Мы и поменялись. Что ты там делаешь?       Олега выписали из больницы гораздо раньше, чем зажили его кости. Русская-народная мудрость гласит: пока дышит — жить будет! А еще одна мудрость гласит: лучшее лекарство — это трудотерапия! Есть еще одна очень интересная: лечится по бесплатным талонам, значит не очень-то болен! А другая мудрость говорит: то, что нас не убивает, делает нас сильнее! Именно на этих мощных постулатах советская медицина крепко держится фундаментом за почву.       В общагу Олег вернулся с загипсованными руками, перемотанными ребрами и ногой в эластичной повязке. Нужно ли объяснять, сколько разных трудностей ему приходилось переживать с самого утра и до самого вечера?       — Мне нужно повязку сменить. Она ослабла, — раздраженно проинформировал он, который, кроме всего прочего, уже давно хотел отлить. С новым стечением обстоятельств ему приходилось рассчитывать количество принятой внутрь влаги. педант создал отдельное расписание походов в туалет, которое предусмотрительно не нарушал даже распиздяй.       — Ты похож на краба, — засмеялся Писюн, наблюдая за дурацкими потугами Олега в области самоспасения.       — Завали ебало, просто завали его, — попросил Олег, раздражаясь и бросая гиблое дело. Пускай будет, как будет! Выругавшись, он упал на кровать и тут же стиснул зубы, чтобы не застонать. Да, трюки с красивым паданьем на горизонтальные поверхности еще на некоторое время придется отложить в сторону.       — Не мучайся так, давай я помогу.       — Нет.       — Почему?       Олег промолчал.       — Как ты можешь меня стесняться? Мы оба парни, — засмеялся Писюн.       — Ты не парень, ты — гей.       — И что? — в интонациях Писюна появились угрожающие нотки. — Я от этого бабой стал?       Олег закрыл глаза и раздраженно нахмурился:       — Тебя что Санек покусал? Что ты несешь?       Писюн робко отвернулся.       — Может и покусал, но дело не в этом.       Олег скривился:       — Ну почему я должен знать такие вещи? — это был риторический вопрос, однако Писюн решил ответить:       — Потому что ты мой друг!       Вздохнув, Олег решил, что не станет спорить. Пускай Писюн и дальше пишет у себя в голове сказку о мужской крепкой дружбе, все равно учиться вместе им осталось недолго.       Вместо этого он решил прояснить ситуацию:       — Послушай, я просто сноб. Мне плевать, на кого у тебя встает, но я не хочу, чтобы меня трогал мужик, который трогает других мужиков перед тем, как засунуть им член в задницу.       — То есть, если я тебя потрогаю, то придется сунуть член в твою задницу?       Олег повернул голову:       — Ты что делаешь?       …       — Вернись на место, придурок! — Олег сел в кровати и скрестил ноги только по той причине, что не мог быстро бегать. Писюн надвигался на него с хитрой, довольной рожей, выставив вперед руки:       — Ну же, я только разок ущипну.       — Ты совсем с ума сошел? — в глубине души Олег понимал, что происходящее — шутка, но порой он, как и любой взрослый человек, слишком много значения придавал играм и господствующим в них символам. Все его существо затрепетало от напряжения и гнева: — Убери руки.       — Что ты зря заводишься? Тебе точно понравится. Правда, я не уверен, что понравится мне. У тебя же это в первый раз? Уверен, ты ничего не слышал о клизме. Ну, ради нашей дружбы, я и с этим могу помочь…       — Бляяяяя….       — Какой же ты мерзкий тип, — озвучил свои впечатления Олег, кривясь от боли. Писюн не церемонился с ним, пока наматывал эластичный бинт. — Просто омерзительный.       — У тебя ребро из-под кожи выпирает, кто из нас двоих мерзкий? — хмыкнул Писюн. Несмотря на то, что он старался держать марку, Олег слышал, как изменились интонации в его голосе. Они стали такими, как будто он трогал не друга, а барышню, которую ему еще долго не удастся окучить. «Я это переживу, — повторял как внутреннюю мантру Олег: — главное — извлечь из этой ситуации выгоду, а потом послать Писюна и лечь спать».       — Мое ребро — временное явление, а тебя уже ничто не исправит.       — Разве ты не знаешь, кто в этом виноват? — шершавые пальцы иногда «случайно» касались ребер и груди Олега, на что он морщился, как будто открытую рану обрабатывали спиртом. Как он и думал, простой братской помощью дело не обошлось.       — Снова у меня чувство, как будто я герой пидорской драмы. Писюн засмеялся.       — Ты тот самый парень, который разбивает сердце главного героя.       — Я тот самый парень, который может разбить ему гипс о голову, если он не перестанет меня лапать.       — Прости. Просто на ощупь ты не такой, как я себе представлял.       — Охуеть, — Олег дернулся, вырываясь. — О х у е т ь. Это уже слишком.       — Да подожди ты, немного осталось.       Олег раздраженно зашипел.       Остаток вечера провели молча. Верней, молчание — это наиболее предпочтительный из вариантов проведения остатка вечера, вариант который Олег про себя называл «удачными», но Писюн — человек полумера — не умел делать что-то качественно. Он мог бы просто молчать, но нет-нет, из него вырывались смешки, вздохи, кряки, рыки и другие звуки. Катализатором столь бурного проявления эмоций послужил телефон, на который каждые десять-пятнадцать секунд приходило сообщение размером с простыню, изуродованную пошлыми сиреневыми пионами.       В отличии от Писюна для Олега романтический период трогательных писем закончился. Они с Валерой вышли на новый уровень отношений — ждали, когда кто-то из них напишет первым. Олег, как взрослый и очень рассудительный человек, способный взвесить ситуацию и определить границы ее ребячества, никогда не уступал семнадцатилетней Валере. Это свидетельствовало о двух вещах: он был очень целеустремленным, его развитие до сих пор болталось на уровне развития одинадцатиклассницы.       Несмотря на то, что первым Олег никогда не писал, социальные сети Валеры он мониторил с жадностью. В тот вечер она развлекалась в компании друзей и одноклассников на какой-то съемной квартире. Олег еще хранил в сердце воспоминания, связанные со школой и съемными квартирами. Когда-то мерзкие и зловонные хаты, в полы и матрасы которых въелись чужая сперма, слюни, блевотина и ссанина, казались ему верхом взрослости. Выбраться на такую тусовку, запить таблетки виски и зависать в галлюциногенных кошмарах, разве бы не так на его месте поступили бы его кумиры? Что же теперь? Теперь ему оставалось радоваться, что он не спал на тех диванах и матрасах, не ел из тех тарелок и не пил из тех кружек (только из горла или пластиковых стаканов), потому что две трети его соратников умудрились на таких вечеринках, праздниках жизни, подцепить такой букет болезней, от которого им не сбежать теперь до самой старости. Начиная тривиальными половыми раздражениями и желудочно-кишечными бактериями и заканчивая иммунодефицитом, в простонародье известном как СПИД, друзья Олега не так легко вспоминали о своей шальной молодости, как предусмотрительный он.       Под фотографиями Валеры красовались разные, яркие подписи. Одна из них оповещала, что Валера всегда хотела побывать в таком месте и ей очень повезло, что ей удалось проникнуть внутрь и познакомиться с такой замечательной компанией вместо того, чтобы тухнуть дома.       Олег улыбнулся, сворачивая социальную сеть. Некоторое время он лежал с закрытыми глазами, пытаясь собрать мысли и чувства в кучу, но когда у него почти получилось, Писюн вдруг включил голосовое сообщение. Когда по комнате прокатился голос Александра, у Олега одновременно задергался глаз, свело челюсть и заболело сердце. Он даже открыл глаза, чтобы на всякий случай проверить, нет ли поблизости духа белобрысого демона, однако убежденность в том, что демон до завтрашнего утра живет только в сердце и телефоне Писюна, не прибавили Олегу покоя.       — Куда ты? — крикнул Писюн, когда Олег, кряхтя и спотыкаясь, пробрался к выходу из комнаты.       — Отлить.       — Тебе помочь?       — Подержать хочешь?       Писюн задумался:       — Ну, если надо…       — Какой же ты отвратительный тип, — в который раз заключил Олег, закрывая за собой дверь.       Возвращаясь из туалета, Олег остановился в холле на втором этаже, прислушиваясь. Ему на минуту показалось, он слышит какие-то странные звуки… Испугавшись, Олег сорвался с места и максимально быстро, насколько это было возможно в его состоянии, бросился в сторону кабинки вахтерши.       Из вахтерки раздавались стоны, всхлипы, бормотания, а еще звуки ударов и вскриков. Перед Олегом предстала картина: Екатерина Валерьяновна держится за больное сердце, стонет и просит помощи у кого-нибудь, но в холле давно пусто и тихо. Она, хватаясь за предметы чтобы удержаться, пытается выползти из вахтерки и позвать на помощь снаружи, но… ее сил недостаточно, она едва борется с приступом и если Олег не поспешит…        «Наверное, инфаркт», — думал по дороге Олег. Думал он по дороге не потому, что дорога была длинная, а потому что двигался он по ней приблизительно с той же скоростью, с какой снимают новые сезоны Игры Престолов. «Она нуждается во мне. Сейчас, как бы достать телефон из штанов? Я взял свой телефон? Нужно вызывать скорую! Баб Кать, держись, я…».       — …для того, чтобы обрести истинную силу, мне нужно пожертвовать самым дорогим. Неужели ты еще не понял, Наруто?       — Не понял что?       — Для того, чтобы превзойти моего брата, мне нужно… убить тебя.       — О нет, Саске! Ты совершаешь такую ошибку, такую ошибку! — Екатерина Валерьяновна смачно высморкалась в подол шерстяной юбки. — Впереди еще столько бед, вы должны пройти этот путь вместе!..       Олег застыл с разинутой пастью. На секунду ему показалось, что он обдолбился в оба глаза и ему видятся красочные, шизоидные сны.       — Баб Кать?       Куча одеял и пледов нервно дернулась. Медленно, как в кино про призраков со слепыми глазницами, Екатерина Валерьяновна повернулась к Олегу. В руках у нее была подушка с чибиком японского аниме-персонажа, затисканная до необратимого состояния. Во рту торчала корейская сладкая соломка.       Екатерина Валерьяновна и Олег долго таращились друг на друга, а потом Олег, что-то для себя вынеся из этого зрительного сражения, примирительно поднял руки:       — Понял. Ухожу. Я ничего не видел, не слышал и ни о чем не догадываюсь, — заверил он, и, так и не сумев вернуть векам естественное состояние — они все еще были задраны — медленно двинулся в сторону лестницы.       Вернувшись в комнату, Олег тихо закрыл за собой дверь и прислонился лопатками к дереву. Ладно, ладно, к фанере. Постояв так немного и еще раз переосмыслив увиденное, он решил, что есть вещи, о которых лучше не думать. С тем и направился к кровати, по дороге дважды споткнувшись о разбросанные по полу кроссовки, книги, пачки из-под хлопьев. Один раз он даже наступил на вилку от зарядки и зашипел от боли, оставшееся расстояние до кровати преодолевая буквально тремя прыжками.       В комнате давно не горел свет, но Писюн, вот счастье, не храпел. «Может мне повезло и он поперхнулся своими соплями во сне?», — немного помечтал Олег перед тем, как тишину нарушил голос Писюна:       — Хотел спросить, насколько это удобно?       — Что? — немного разочарованный тем, что очередная его мечта пала прахом, спросил Олег.       — Как ты ешь? Моешься? Одеваешься? Я только что понял, что за все это время ни разу не видел, как ты с этим справляешься.       — Это слишком убогое зрелище, чтобы демонстрировать окружающим, — усмехнулся Олег.       — Все, что ты делаешь — убогое зрелище, — признался Писюн. (…)       Осень неумолимо вступала в свои права, но при этом, в отличии от эгоистичного лета, позволяла подступающей зиме предупредить о своем скором явлении. Все чаще по утрам окна покрывались липкой морозной коркой, а на улицах, из всех теплых мест, включая рты прохожих, вырывались облачка пара.       Повязку с ребер Олегу сняли, а вот гипс на руках и повязку на ноге на какое-то время оставили. Может показаться, ему улыбнулась удача — с такими травмами человек обыкновенно валяется в кровати и думает о тяжбах жизни, но Олегу пришлось думать о тяжбах жизни на учебе.       От того, что костылями пользоваться ему было страшно неудобно, ему постоянно приходилось таскать за собой Писюна, который хоть и ворчал, но был только рад такому «сближению». Да черт с ним, с Писюном…       — Пока меня не было он менингитом переболел? — поинтересовался Олег, подсаживаясь к Жене.       Женя — удивительная девушка, обладавшая суперспособностью вписываться в любой контекст, любой обстановки и атмосферы и при этом все опидорить, улыбнулась, словно лесная фея. Под этой трогательной робкой улыбкой, напоминавшей из самого нежного как минимум звон серебряного колокольчика, скрывались грязные мысли о жестком, непрерывном сношении самцов.       Женя — сумма парадоксов и вопросов, на которые никак не получается найти ответ, сколько бы спрашивающий себя не мучал. Высокая, звонкая, утонченная и нежная, она распространяла вокруг себя особую ауру женственности, ту самую, от которой в головах мужчин расплывался розовый ароматизированный туман и выделялись слюни. Она не была роковухой, не одевалась как дрянь, которой хочется привлечь к себе побольше внимания, не размазывала по лицу тонны штукатурки и при этом, если имелась в университете девушка, способная привлечь к себе больше мужского и женского внимания чем Женя, Олегу о ее существовании было неизвестно.       Такой цветок как Женя вызывал в мужчинах самые трепетные чувства. Лично Олег, только-только познакомившись с ней, думал об одном: если бы ему досталась такая девушка, он бы оберегал ее от посягательств до конца жизни, однако на практике… Они учились на втором курсе, когда Олег серьезно влез в конфликтную ситуацию с тогдашними выпускниками. Зажатый в подворотне, он молился о том, как бы его органы после разборки с тремя волосатыми упырями остались в функциональном порядке. Тогда-то, когда последние слова молитвы были произнесены, в подворотню хлынул яркий желтый свет. Как в кино, узкая фигура в черном плаще нарисовалась меж красных кирпичных стен. Бугаи застыли, Олег сглотнул сопли с кровью и тоже поднял голову, стараясь понять, что происходит.       — Олег? — огромные влажные глаза блеснули. Женя изумленно посмотрела на стоящего на карачиках Олега и на мужчин, окруживших его. — Вы что, его бьете?       — Проваливай, малая, пока и тебе пизды не дали…       И вспыхнуло пламя. И сверкнули молнии. Трепетная птичка, удивительное явление, в секунду оборотилось в разъяренного беспощадного зверя.       Олег даже не успел матернуться, прямо перед его глазами трое здоровенных мужиков корчились не хуже него, держась за кадыки и рождественские колокольчики. С одной только разницей: Олега отделали коллективно, а с коллективом справились сорок пять килограмм рекламы хлопьев для похудения.       — Олеж, ты в порядке? — Женя помогла ему подняться и осмотрела потрепанную одежду.       — Да, я только где-то зуб потерял, — потрясенный до глубины души, Олег не знал, что сказать. — Ты это… офигеть, короче. Просто… я… это.       Женя улыбнулась нежно, словно мать своему бесполезному и немного тупому ребенку.       Эта вторая сущность, скрытая сущность Жени, о которой знали столь немногие, по сей день иногда проявлялась в ее образе. Олег, прекрасно помнивший своих обидчиков и то, как лихо малышка с ними расправилась, старался сделать все, чтобы не вставать у нее на пути. Если бы перед ним встал выбор, встать на пути у Жени или у стремительно летящего трамвая, он бы не стал долго соображать и выбрал бы наименее травматичный вариант, уложив себя поперек рельс.       Кроме того что Женя содержала в себе одновременно образ жертвенной девственницы и фема Джеки-Чана, она так же противопоставляла образу женственной девственницы свои извращенные сексуальные предпочтения. Так уж вышло, что Женю в корне не интересовали такие вещи, как романтика или институт брака. А вот все, что касалось извращений, ролевых игр, новомодных течений, грязных штучек… О, даже Александр — безупречно подготовленный во всех областях естественных знаний — снял бы шляпу перед этой дамой, признавая тем самым свое полное и бесповоротное поражение перед лицом Жениной развращенности.       — Почему ты так говоришь? У них серьезные отношения, — Женя вздохнула. — Я так рада за них. Разве они не милые?       Поглядев на красавицу, Олег почувствовал, как в голове расплывается розовый ароматизированный туман, но тут же взял себя в руки. Он знал, перед ним не нимфа, а вейла, существо очень опасное, а от того лучше бы держаться подальше. Просто подальше.       Отвоевав мужское достоинство у розового тумана, Олег вопросительно поднял одну бровь, на всякий случай оборачиваясь к задним партам, чтобы убедиться, что они с Женей говорили об одних и тех же людях.       За последней партой лекционной аудитории сидели Писюн и Александр, горячо о чем-то перешептываясь. При этом Александр то слишком громко смеялся, то слишком умилительно хмурился, то поправлял очки на носу… а Писюн, ей богу, как маленький ребенок, таращился на сидящее рядом с ним извращение природы с неприкрытым, почти благоговейным обожанием.       — Ну давай скажи мне, что это не вызывает у тебя никаких чувств? — ткнула его в плечо Женя. — Не совсем же ты сноб!       — Вызывает, — признался Олег, поворачиваясь к доске. — Меня сейчас блеванет.       Не услышав Олега, Женя подперла рукой подбородок и мечтательно улыбнулась:       — Как думаешь, кто из них кого?       — Не хочу знать!       — Я думаю, что у Сашеньки все шансы быть снизу, но твой друг так заботлив с ним, так нежен… Ох, надеюсь у них и до садомазо дойдет, в их случае это было бы очень горячо.       Зачастую высказывания Жени настолько не соответствовали ее образу, что Олегу казалось, он находился одновременно в двух параллельных вселенных.       — Недавно я видела, как он ел банан. Твой друг. Ты знаешь, с членом он бы управился просто профессионально.       Олег захотел стать Одиссеем и залить себе воск в уши.       — Доброе утро, аудитория! — Карина Юрьевна впорхнула в класс, словно дух весны в суровую зиму. Вся она была одета в нежно-пудровое, кроме ее ног. Колготки были черными, сапоги тоже. — На чем мы остановились в прошлый раз? — тут она заметила сидевшего за третьей партой Олега. — Олег! Ты снова с нами? А что с твоими руками?       Позади сразу же рассыпался целый каталог шуток про одиноких парней и травмы их рук. Женя приятно порозовела. Она одобрила шутки.       — Я их сломал, — коротко объяснил Олег, собираясь на этом ограничиться, но тут с задней парты послышался возглас:       — Он с третьего этажа упал.       Олег помрачнел. Все сразу же загалдели. Конечно, кое-кто уже знал историю его неприятного состояния, но оставшихся «незнаек» в лекционной аудитории хватало, чтобы дать Писюну возможность в который раз в красках пересказать, как начинающий городской скалолаз карабкался по треснувшим кирпичам в ливень и непогоду, словно Франкенштейн лез на стену вопреки человеческим возможностям, пока его не сбила с толку улыбка прекрасного принца и он, пораженный в самое сердце острой иглой, отравленной любовью, ни разжал пальцы и ни рухнул прямо на газон, прямо на кучу мокрого собачьего дерьма.       — …врачи сказали, упади он на асфальт, в лепешку бы, — подытожил Писюн. — Как хорошо, что я его спас. Если бы не я, не видели мы больше этой мрачной рожи.       — Что, серьезно? Так и было? — удивилась Женя. А потом склонилась к Олегу и уже тише добавила: — А вы поцеловались в конце?       Олег взвыл.       С тех пор как Писюн и Александр начали встречаться, Александр негласно стал частью их компании, которая, в свою очередь, образовалась только по той причине, что Писюн подвозил Олега в универ и иногда помогал ему подкуривать сигареты. За ту жуткую неделю, которую Олег провел в компании Писюна и его нового дружка, он узнал об Александре столько, сколько в следующий раз узнают о нем только в будущем его читатели, которые решатся купить мемуары в трех томах — каждый том по тысяче страниц — в которых Александр раскроет себя начиная от цветовых предпочтений и заканчивая диаметром пуговиц, которые были пришиты к манжетам его пиджака на выпускном в старшей школе.       — …ну вот, бухаем мы короче, а он мне такой говорит…       Олег терпеливо ждал, пока Писюн, увлеченный очередной биографической сноской из жизни своего суженного, подкурит ему сигарету. Писюн как на зло не собирался ничего подкуривать. Видимо дизайн кресла, стоявшего на квартире какой-то телки, которая классно шьет костюмы и вообще у нее талант петь сопрано, так интересовал Писюна, что он временно забыл — на его плечах нехотя болтается временно ограниченно-дееспособный Олег.       — …пиво там, конечно, дрянь, — Александр трещал, как сухое гусиное горло с горохом внутри. Олег представлял, как цепляет его между спиц велосипеда и крутит педалями с жестокой скоростью. В эти короткие секунды отвлечения, лицо Олега, мечтавшего о позеленевшей роже Александра, озарила трогательная улыбка, словно он был ребенком, которому с космоса прислали сигнал: «Дед Мороз существует».       Щелк!       Олег проморгался, поворачиваясь к Александру. Тот держал в руках телефон. Держал экраном вперед, чтобы Олег видел, что получилось. На фото он напоминал покойника, восставшего из гроба по случаю скидок в тайском салоне массажа. Рожа у него была такая же страшная и одновременно мечтательная, будто он надеялся, что красивая азиатка после медицинской процедуры нежно чмокнет его в холодный лобик.       — Еще плюс один! — счастливо крикнул Александр. — Моя коллекция стала стремительно пополняться с тех пор, как мы начали встречаться…       — Если в радиусе двух километров есть вещь, которая тебя заткнет, скажи что это — я принесу, — перебил Олег, сдаваясь и кое-как подкуривая у одногруппника. — Мне твои истории по ночам в кошмарах снятся.       — Я знаю кое-что, что может его заткнуть.       Хитро улыбнувшись, он наклонился к Александру и поцеловал того в губы. В первые секунды около-нравственный авторитет попытался отстраниться, но совсем скоро Олег услышал, как хлюпают между мужиками слюни.       — Меня это не отватит, уроды, — меланхолично заявил он, отворачиваясь. — Эту сигарету я докурю.       …       — Ой, блять, — скривившись как от боли, Олег принял свое поражение и выбросил сигарету, ковыляя в сторону выхода с пустой курилки. Писюн и Александр за его спиной усмехнулись: слабак. — Пошли на хер, глиномесы.       Время в универе тянулось бесконечно долго. Олегу начинало казаться, что его пытка никогда не закончится. Самым паршивым в его истории было то, что он оказался в ситуации, когда совершенно зависел от других людей. Для Олега это стало настоящей трагедией, потому что с самого детства он был очень самостоятельным мальчиком. Он самостоятельно ходил на горшок, самостоятельно жаловался маме на то, что дети во дворе его обижают, самостоятельно клянчил у отца деньги, самостоятельно выбрал, как будет жить после восемнадцати и самостоятельно сказочно обосрался, благодаря чему самостоятельно он теперь не мог даже поковыряться зубочисткой в резцах.       Вся его надежда была на Писюна, но Писюн, как любой влюбленный мужчина, отвечал всем требованиям рассеянного кретина. То есть, он был ужасно рассеян и вел себя как кретин.       Наверное, Олегу стоило порадоваться, что два его заклятых друга наконец нашли друг друга и оставили его в покое (хотя бы на те двадцать минут, пока лизались в машине Писюна), однако в те минуты своего одиночества, когда он, кряхтя и матерясь поднимался по бесконечным ступеням вверх, он не радовался, а проклинал обоих.       Благо, правая рука пострадала меньше левой и кое-какие функции за собой сохранила. Так, Олег мог держать в пальцах вилку, мог даже набирать сообщения на телефоне, если тот лежал перед его носом.       Тыкая по экрану только указательным пальцем, как бабушка, которой подключили трутынет для общения с внучком, Олег медленно, но сука упорно переносил свою мысль на информационный носитель.       В: «…много у тебя еще пар? <з».       О: «Одна. Потом мне нужно будет дождаться кретина, и мы поедем домой».       В: «Так может встретимся? Мы так давно не виделись ((»       Каждое сообщение от Валеры вызывало в Олеге какую-то нервную дрожь, но еще хуже было, когда она вдруг брала паузы. Тогда он, как позорник, обновлял страницу чуть ли не каждые тринадцать секунд.       В: «я соскуууучилась».       — Придурок, не слишком расфуфыриваешься? — Писюн наблюдал за сборами Олега с недоверием: — Не пойми неправильно, но даже если ты оденешь костюм, с этими штуками, — он кивнул на гипсы, — ты все равно будешь выглядеть полным оленем. Точнее, чем больше ты разодеваешься, тем большим оленем выглядишь.       — Я не разодеваюсь, у меня просто толстовки все грязные. Помоги одеть свитер.       — Шампунь у тебя тоже грязный или ты просто так решил парфюмом облиться? У тебя же аллергия на резкие запахи.       — На тебя у меня тоже аллергия, и ничего, пока живой, — заметил Олег. Писюн остался недоволен ответом.       — Что, так трудно сказать, куда идешь? Я же все равно тебя повезу. Думаешь, не узнаю?       — А если узнаешь, зачем тогда спрашиваешь?       — Потому что мы друзья. Мы как Фин и Джейк, братья. Все приключения на двоих, все секреты про девчонок — тоже.       — Вот когда заведешь себе вместо Лимонохвата Леди Ливнерог, тогда я расскажу тебе про свою принцессу Жвачку.       — Лимонохвата? — Писюн отошел от темы. — Почему именно он? Саша скорее похож на… Булочку С Корицей?       — Булочка С Корицей пускает слюни на собственную глазурь и держит дома волосы от швабры, называя их собакой, — усмехнулся Олег. — Такой ты представляешь себе идеальную жизнь?       — А Фин бегает за старухой и демоницей… стой, стой, стой, не хочешь ли ты сказать… что твоя дама — зрелая? — Писюн сел на кровати, округляя глаза: — О, брат. Ничего себе! Скажи, это Карина?       — Какая Карина?       — Да брось, все заметили, сколько внимания она тебе уделяет!       — Ты больной?       — Карина Юрьевна! Наша преподша! Говорят, она тебе вместо оценок в журнал сердечки рисует.       — Ты мне свитер поможешь одеть или нет?       — Заладил ты со своим свитером, у нас серьезный разговор.       — Я иду на встречу с подругой, — сдался Олег. Поймав на себе взгляд Писюна, лицо которого стремительно преображалось — в чертах явно прорисовывалось желание задавать вопросы — Олег поспешил вывалить укороченную версию истины, дабы не оказаться в необходимости отвечать на вопросы Писюна, который, в прошлой жизни, наверняка был предводителем инквизиции. — Это просто подруга, она учится в этом городе, она выглядит обычно и нормально, мы еще не спали, нет, мы не встречаемся и не потому что я лошара, ей уже есть восемнадцать и нет, меня не привлекает ее мама или бабушка, так что никаких конфликтных ситуаций.       Писюн разочарованно поник:       — Ты лишил меня всех шансов.       — Ты поможешь мне одеться или нет? Я опаздываю.       — Почему ты просишь меня помочь тебе одеться, но никогда раздеться?       Повисла тишина. Где-то в коридоре кто-то харкнул. Скрипнула форточка. Сквозняк пронесся по полам. Баб Катя ругнулась на белорусском.       — Попрошу у Гарика, — решил Олег, выходя из комнаты.       За время, проведенное в больнице, Олег успел здорово отвыкнуть от физических нагрузок, однако, как бы парадоксально это ни звучало, еще больше он отвык от отдыха.       — Надеюсь ты взял с собой паспорт, — Валера, разодетая словно праздничная елка, нервно улыбнулась. В тот день она была одета в клетчатую рубаху, поверх которой байкерская куртка, на ногах модные джинсы-трубы и средней цены кеды. Волосы выпрямлены, брови накрашены черней некуда, глаза подведены жирными стрелками.       — Я-то взял, но ты выглядишь как девочка в маминых туфлях, — усмехнулся Олег, потирая переносицу. — Я думал, мы просто посидим где-нибудь…       — А мы и посидим, — кивнула Валера. Они стояли около входа в какой-то подвал, над которым горела яркая вывеска. Валера смотрела в маленькое кругленькое зеркало, рисуя темно-фиолетовой помадой губы. — В этом баре.       — Ты же знаешь, как я не люблю бары. И у меня, если ты не забыла, сломаны обе руки, — Олег помахал перед девушкой загипсованными руками.       Валера раздраженно вздохнула, убирая помаду в косметичку.       — Ты всегда отнекиваешься от веселья. Разве я не хочу тебе, как лучше? Не хочу, чтобы ты развеялся?       — По-твоему, сидеть в баре с загипсованными руками — это веселье? — уточнил Олег. — Что, ни у кого из твоих друзей больше нет паспорта?       — Что за чушь ты городишь?! — лицо школьницы побелело. — Ладно! — бросив косметичку в рюкзак, она гневно поправила волосы и спросила: — Ладно! Мы не пойдем в бар! Куда ты хочешь?       — Что?       — Куда ты хочешь пойти? Где мы весело проведем время вместе?       Когда женщина уступает мужчине, только самый наивный и не обогащенный жизненным опытом мужчина поддастся на эту уловку. Женщины априори уступать не умеют, хотя любят потрепаться об этом в журналах и поговорить на телевидении. Мужчины — наивная часть населения — с аппетитом жрут эту кашу, а на самом-то деле, если хоть один мальчик, юноша, мужчина или старик попытается припомнить, когда это женщина уступила ему так, чтобы последствия уступки не отразились на его благоприятном будущем, он не сумеет найти в голове примера.       Все потому что женщина уступает не из мягкости характера, а из-за его хитровыебанности. То есть, женщина как бы уступает, но перед собой обязуется при этом выполнить ряд действий, которые приведут к тому, что мужчина окончательно и бесповоротно убедится — он осел, сделал все через пень-колоду, и в следующий раз обязан послушаться свою мудрую подружку.       По парку Валера вышагивала с лицом шотландского постового при дворце. Руки ее были сложены за спиной, осанка прямая, губы поджаты, взгляд устремлен куда-то вперед. Олег, чувствующий, что для него спектакль «Ты обломал мне весь кайф» только начинался, даже не пытался сгладить обстановку и поговорить о настроении девицы, хотя ей того явно очень хотелось. Олег мог бы проявить участие или даже понимание, но не собирался этого делать.       Шли в тяжелом молчании. Валера куксилась, Олег морщился — хоть гипс с ноги сняли, заменив эластичной повязкой, нога все еще болела.       — Даа, классно отдыхаем, — с чувством протянула Валера. — Молодец! Умеешь ты оттянуться вечером пятницы.       — Если ты хотела оттянуться, ты могла позвать кого-нибудь другого. Валера зарделась:       — Но я хотела видеть именно тебя!       — Ты хотела сказать, ты хотела видеть меня исключительно в том баре, в который ты меня привела. Это разные вещи.       Валера остановилась:       — Что у тебя за манера такая? — встав напротив Олега, она сдвинула брови. — Ты постоянно все портишь. Всегда. Ты совсем не понимаешь, что я хочу сказать тебе. Я хочу, чтобы мы отрывались, делали что-то вместе. Чтобы мы были как Бони и Клайд, чтобы наша молодость протекала бурно…       — Я две недели назад упали и сломал почти кости, — не выдержал Олег, в который раз напоминая: — Для того, чтобы одеться, помыться или даже отлить, мне постоянно приходится унижаться и просить помощи, а за «просто так» тебе никакой мужик штаны не застегнет. Живу в общежитии, на краю города. Моя вахтерша прикармливает валерьянкой кошек, чтобы их собиралось у общаги побольше, а когда ей нечего делать — в учебное время — ходит по комнатам и капает эту валерьянку нам в ботинки. Говорит, что кошки — это ее глаза, и если мы бросим бычки на территории общаге, кисы ей расскажут и она заставит нас собирать эти бычки и засовывать себе в уши или задницу, до полного исчезновения бычков в естественном отверстии. Чтобы помыться мне приходится ездить в гости к своему бывшему однокласснику, который по счастливому обстоятельству снимает тут квартиру, в которой живут три сексиста и один трансвестит. Ты хоть представляешь, каково это? Трансвестит — и есть мой одноклассник, и он активно убеждает сексистов, что я тоже не против женственности, а мне блять приходится поддакивать, когда он сочиняет истории о том, как в школе мы вместе переодевались в «красоток», чтобы сбивать цену на билет в клуб, потому что если я его разозлю, то мыться мне придется в душе, где живут дикие кошки и стафилококк. Я живу в комнате с озабоченным педиком, который думает, что я не слышу, как он дрочит под одеялом в толстовку, которую мне подарила бабушка, обращаясь то ко мне, то к идиоту, который фотографирует меня в скорченных позах для своей «коллекции» и все пары над моим ухом обсуждает с подругой сракотанцев. Мой прошлый сосед не стирал трусы по трое суток, а теперь он и его новый сосед — нарколептик и просто дебил — приходят к нам с педиком каждый вечер «в гости», в качестве ностальгии.       …Олег выдохнул, переводя дыхание:       — Так что, мне хватает приключений! Хоть один день, я просто хочу тишины и покоя, хочу находиться рядом с другом, с которым мне есть о чем поговорить и который не наводит вокруг меня маразм и панику. Мне просто хочется отдохнуть от этого вихря сумасшествия, понимаешь? Так что… Извини. Давай я проведу тебя в тот бар, а потом просто поеду домой и посплю. Попытаюсь поспать.       Отойдя от бара, к которому они с Валерой все-таки вернулись, Олег достал телефон из кармана и кое-как, с огромным трудом, набрал номер Писюна:       — Не можешь за мной приехать?       — А… что? Ты уже обратно? — голос у Писюна был запыхавшийся. Олег скривился:       — Надеюсь, вы делаете это не на моей кровати, — сказал он.       — Что? А почему на твоей нельзя? Тебе жалко что ли?       — Ты сдурел?       — Да что такого-то? Мы же аккуратно! — не понял Писюн. Олег закрыл лицо ладонью. Он чувствовал, еще немного, и его приступ бешенства не смогут потушить все пожарные шланги в городе. — Так что звонишь?       — Да пошел ты нахер.       От раздражения Олег на минуту забыл, кто он такой и что ему вообще нужно. Он стал осматриваться по сторонам, как это случается, когда посреди дороги на кухню например забыл, что собирался взять бутерброд, чувствуешь себя в полной растерянности и в итоге, от чувства острой нужды, берешь с полки сухой хлебец, возвращаешься с ним в комнату и еще некоторое время соображаешь, на кой-дьявол тебе хлебец.       Примерно так себя чувствовал Олег, когда заходил в аптеку, как нельзя кстати оказавшуюся рядом с остановкой, на которой он ждал черт знает чего. Зайдя в аптеку, Олег не понимал, что именно ему нужно, но понадеялся, что ответ на его вопрос есть у кассира-фармацевта.       — Мне что-нибудь, что поможет мне не сдохнуть от злости до конца месяца. (…)       — Пропуск! — Екатерина Валерьяновна, на страже порядка, выехала на середину коридора.       — Баб Кать, мы это уже проходили… — вздохнул Олег, улыбаясь. Улыбаясь? Екатерина Валерьяновна поправила очки и прищурилась:       — Ты что, пьяный? — спросила она.       Олег подошел поближе, чтобы дохнуть на вахтершу. Никакого запаха алкоголя, а значит, у нее нет права выгнать его!       — Курил что-то, наркоман малолетний?       Олег покачал головой, его улыбка стала еще шире:       — Нет, я просто счастлив!       Проходящие мимо парни, услышав, что Олег счастлив, остановились. Встав, как вкопанные, они вытаращили глаза:       — Это че щас было? — спросил один у другого.       — Не знаю, может обдолбался?       — Шутишь? Этого упыря даже таджикский план не взял, а мы всем корпусом после него на стены лезли, представляя себя кукурузниками, летающими над полем.       — Просто счастлив? — Екатерина Валерьяновна накуксилась, став при этом похожей на репку. Ее глаза — озорно сверкавшие под черепашьими очками — вдруг потухли. Удрученно опустив плечи, она обиженно фыркнула, махая на Олега рукой: — Совсем не бережешь мое старое сердце. Счастлив. Нужно ж было мне так настроение на ночь испортить? Как я теперь спать-то лягу?..       Продолжая причитать, Екатерина Валерьевна вернулась в свою вахтерку. На Олега она больше не обращала внимания.       Никогда еще порожки в общежитии не казались Олегу такими нераздражающими. Никогда коридоры его так не бесили, как в тот замечательный, сырой, промозглый, гадкий вечер. Из душевых не пахло дерьмом. Дрочила не дрочил. Взвинченный объяснял Гарику философию шепотом, не стучал ручкой о столешницу.       Лампочки в коридоре мигали и Олег споткнулся о диких кошек раз пятнадцать, но вместо того чтобы пожелать им всем стадом вывалиться в окно, наклонился к каждой и почесал ободранных чудищ за ушами. Кошки остались довольными. Олегу на минуту даже захотелось лечь на полу в коридоре, раскинуть руки и утонуть в котятах, но он решил, что такие смелые желания прибережет до следующего раза. До раза, когда с него, например, снимут гипсы. А то, если он так вот ляжет на полу посреди ночи, он там до утра и останется.       — О, ты вернулся, — Писюн, растрепанный и взъерошенный, смахнул пот со лба. Александр, куривший на полу, поднял голову и взглянул на Олега. Его бровь вопросительно поползла вверх. — Так рано! — только Писюн ничего не заметил. — Это из-за того, что мы заняли твою кровать?       — А? — Олег поставил сумку в угол комнаты и принялся за расстегивание куртки. Раньше у него это получалось так же хреново, как и теперь, однако теперь неудачи казались ему не раздражающими, а смешными. Улыбнувшись собственной беспомощности, Олег подумал о том, что все люди — дети, до конца жизни лишь преодолевающие мелкие испытания на пути к приобретению важного опыта.       «Ну, гипс, — думал Олег, дергая за собачку замок. — Если я научусь расстегивать куртку так, то смогу делать это как угодно и где угодно! А вот если бы я не сломал руки? Смог бы я так?», — он снова улыбнулся.       — Кровать? — вспомнив, что Писюн что-то спрашивал о кровати, Олег посмотрел на свою койку. На ней были разбросаны ватманы, краски и еще какая-то художественная херь.       — Да дьявол с ней, с кроватью. Забирайте всю. Только расстегните мне куртку, а то тут жарко.       Писюн и Александр тревожно переглянулись. Писюн приблизился к Олегу, чтобы потрогать его лоб.       — Нормальный, — потрясенно констатировал Писюн, а Олег в этот момент раскинул руки в стороны:       — Ну что, ты поможешь мне или нет?       Писюн шумно сглотнул, делая шаг назад. Он первый раз в жизни видел Олега таким, поэтому не был уверен, что из этого выйдет что-то хорошее:       — Что-то я ссу, — признался он Александру. — Давай ты?       — Не буду я его трогать, — возмутился Александр. — Ты что не видишь, с ним что-то не так. Олег, ты пил?       — Я что, просто не могу побыть счастливым? — как-то беззлобно возмутился Олег. — Так вы будете снимать с меня куртку или нет?       — Нет, — хором на оба вопроса ответили Александр и Писюн.       Олег вздохнул:       — Ну ладно! Пойду попрошу ребят. Гарика, например.       …

2

      — Что это с ним?       Чего только Женя в своей жизни не повидала, такой херни она еще не видела. Во-первых, войдя в аудиторию, Олег первым делом не спросил когда всё это дерьмо уже закончится, а поздоровался со всеми и даже махнул рукой. От такого поворота двое плюнули кофе себе на штаны. Во-вторых, в течении дня он ни разу не выругался, не огрызнулся и не возмутился по поводу того, что Александр щелкал его на свой телефон.       — Не знаю, — староста пожал плечами. — Он со вчерашнего вечера такой.       — Заболел? — участливо поинтересовалась Женя, наблюдая как Олег заказывает в столовой кофе и пирожное и даже не просит на сдачу принести ему не тупой нож, а тот, которым можно вскрыться.       — Температуру меряли — нормальная, — угрюмо уточнил Александр.       Олег, увидев одногруппников, улыбнулся и махнул им рукой. Женя и Саша позеленели:       — Слушай, я конечно рада, что у него все наладилось, но он… — Женя, боясь обидеть кого-нибудь, подбирала слова: — Меня немного пугает.       Александр закивал:       — Ага, он стал еще более жутким, чем обычно. У меня прям судороги в челюстях, когда вижу его лыбу.       — Ну… мы же должны за него порадоваться? — понадеялась Женя. — Может… у него появился парень?       — Парень? — удивился Александр. — Да нет, быть не может. Ты бы видела, что с его рожей происходит, когда мы с Сашей просто целуемся. Тем более, ты не представляешь, какой он псих. Он моет руки даже после того, как трогает ручки на шкафу или снимает джинсы, потому что на них «налипли бактерии с улицы». Представляешь, что с ним будет, если он увидит чей-то анал?       — Смотреть не обязательно, — возразила Женя.       Александр посмотрел на подругу многозначительно, та сдалась:       — Ладно! Может и нет у него парня, но на днях я случайно увидела, как он переписывался с каким-то Валерой.       — Каким-то Валерой? — в разговор встрял Саша. Подсев за стол к друзьям, он сжал под столом ногу Александра в приветственном жесте, улыбнулся ему, а потом как ни в чем не бывало вернулся к беседе: — На днях он ходил на встречу с подругой. Не думаю, что его подругу зовут Валера.       — С подругой? — разочаровалась Женя, кривя губы. — Блин, я реально надеялась, что он рано или поздно вклинится в ваши отношения и устроит вам проблемы, но потом у вас все будет хорошо, а Олег найдет себе горячего парня, который будет делать с ним всякие штуки.       Саша поперхнулся. Женя смутилась.       — Кажется, я прочитала слишком много фанфиков…       — Ну конечно, — Александр, на время отвлекшийся от общей беседы, вдруг ворвался в нее со своим умозаключением: — Его подруга не может быть Валерой, потому что это мужское имя, а значит, его подруга — это друг!       Повисла тишина.