Молчание не защитит тебя

      Ей приходилось сталкиваться с сумасшедшими и раньше, но тогда они не причиняли ей сильного вреда: они пугали ее до смерти, но в конечном счете все обходилось так просто, когда рядом с ней были ее друзья, фанаты и охрана. Сейчас же ее дыхание перехватило не на одну секунду, когда в казалось бы светлой улочке одетый в черное парень прижал ее всем своим телом к стене, приложив острую сторону ножа к ее шее и проводя пока что слегка, еще не позволяя крови течь.       Все ее мышцы будто парализовало, ей казалось, что ее горло сжало невидимыми тисками, так что она не могла закричать. Ее руки онемели, и она не могла пошевелить ими, чтобы показать, что еще хоть как-то готова сражаться.       Она не понимает, чего он от нее хочет, и не может спросить. Она видит, как в темноте блестят его зубы, когда губы растягиваются в противной улыбке, ― и тогда ей кажется, что она наконец-то может сказать хоть что-нибудь.       Он бьет ее ногой в живот, стоило ему заметить, что она собирается открыть рот, заставляя ее сжаться, а ее шею — порезаться о нож.        — Молчи, — шипит он, хватая ее и бросая на землю.       Ей кажется, что у нее болит все, что только может, но сильнее всего, конечно, спина, на которую он ее кинул. Она думает, что потеряла сознание на секунду, но боль отрезвляет ее. Она не знает, чего он хочет, что он с ней сделает, убьет ли он ее или изнасилует, и какая-то древняя часть нее, зародившаяся еще раньше, чем она сама, все ее инстинкты заставляют ее кричать, чтобы кто-то услышал.       Он падает на нее быстрее, чем она успевает хотя бы откатиться, прижимает ее тело к холодной земле и свою руку — к ее рту, заставляя ее замолчать и лишь мычать.        — Крик не спасет тебя.       Она знает, что это ложь, и, возможно, кто-то бы, услышав ее, помог, но его рука прижимается к ее рту слишком сильно, а ее мышцы опять словно парализует. Она тяжело дышит, хотя ей кажется, что она не делает этого совсем, что она задыхается оттого, что он лежит на ней и вдавливает ее в землю слишком сильно, оттого, что он закрывает ей рот, оттого, что он опять прикладывает нож к ее шее. Он проходится им по ее плечам и рукам, нажимая так, что она кричит.       Холод окружал ее везде. Холодная земля, холодный ветер, холодное лезвие. Затуманенный страхом разум все еще не понимает, что он хочет сделать с ней, но боязнь перед скорым будущим сводит ей живот.       Она слышит, как на другой стороне улицы идет шумная выпившая компания, и та ее часть, что заставила ее кричать тогда, просит ее сделать то же самое сейчас, но она ждет, когда они подойдут ближе.        — Попробуешь пикнуть... — говорит он, для убедительности опять возвращая нож к ее шее.       Они сворачивают, так и не дойдя до нее. Возможно, совсем рядом есть еще люди, но она их не видит. Что-то внутри нее, что поднялось, надеясь на лучший исход, опускается, и она судорожно выдыхает. Она все еще надеется, что он хочет ограбить ее, и делает попытку:        ― У меня есть деньги, — хрипло говорит она, — много денег. Столько, сколько захочешь.        — Можешь молчать и получать удовольствие? — огрызается он, по всей видимости не поверив ей или не желая отступать, и бьет ее по лицу.       Она окончательно все понимает, чувствуя, как последняя надежда уходит. Она молится про себя, чтобы этого не произошло или чтобы поскорее закончилось, хотя здравый смысл говорит ей, что ничего из этого не будет.       Она чувствует его руки на своем теле, то, как они сжимают ее и рвут ее одежду. Она начинает плакать, но это только бесит его, хотя ему и нравится охватывающая жертву безысходность, и он бьет ее по лицу снова. Она надеется потерять сознание и ничего не помнить, пытается ничего не чувствовать изо всех сил, но не может.       Волна отчаяния накрывает ее. Она чувствует, что жизнь взрывается. Его руки на ее теле. Ее слезы на его щеках. Молитва на ее губах. Он бьет ее так, что она уже ничего не чувствует, кроме унижения и желания поскорее отключиться. Она уже не надеется, что кто-то придет и спасет ее, но что-то внутри нее кричит изо всех сил, когда он добирается до последнего предмета ее одежды.       И тогда она тоже кричит. Она не хочет этого, не хочет, чтобы все происходило так. Она брыкается и кричит, даже несмотря на то, что он бьет ее так сильно. Вырываясь, она кричит, пока ей не кажется, что она скоро потеряет голос, и тогда он все-таки закрывает ей рот снова. Он слишком тяжелый, и она не может скинуть его с себя. Она пытается перевернуться вместе с ним, и адреналин прибавляет ей сил, но тогда он бьет ее по голове.       Она не готова сдаться, не готова, чтобы все закончилось так. И даже когда его рука прижата к ее рту, когда она не может пошевелиться от боли, когда ее горло саднит до невозможности и кажется, что слезы должны были закончиться, когда он раздевает ее целиком, она чувствует, что не хочет сдаваться.       Ее кровь на всем ее теле, земле — вокруг нее и везде. Ее слезы — тоже везде. Ее всхлипы громче всего на свете. Ее молитва, которую она шептала, когда он закрывал ей рот, заставляет его бить ее еще сильнее.       Все ее мышцы болят, и она наконец чувствует, как сознание уходит от нее. Она уже давно не борется. Она смирилась и сдалась, и он убрал руку от ее рта, позволив ей шептать еще громче. Ему нравилось ее подчинение. Ему нравилось ее отчаяние. Она пыталась уйти от этой боли, от этой грязи, забыть о том, что ее насильник все еще лежит на ней. Пыталась не думать ни о чем.       Она понимает, что все-таки забылась тогда, когда просыпается в больнице одна. Медсестра гладит ее волосы, потому что к ней никто не пришел. И, кажется, никто не знает.       Поэтому она лежит. Она все помнила. Она еще не вспомнила все обстоятельства до конца, но помнила самое болезненное. Она смотрит в потолок, потому что больше она ничего не может. Она хочет забыть, хочет, чтобы все прошло, но гипс на ее руках и слезы на ее щеках не дают.       И медсестра молчит, продолжая гладить ее волосы, промытые от крови и грязи сегодня ночью. Потому что она все знала. И потому что у нее не было слов для нее. Потому что она понимала, что ее не надо утешать. Что эту тишину лучше не разрушать.        — Те парни, которые довезли тебя сюда, — все-таки говорит она, — они просили позвонить, когда ты придешь в себя. Я сделаю это?       Она смотрит на нее совсем пустым взглядом и уже хочет покачать головой, потому что не понимает, зачем кому-то переживать за нее, но потом говорит:        — Давай.       Медсестра звонит и что-то говорит, а она все так же лежит, только уже не плачет, но не понимает, почему никого из ее родных с ней нет.        — А ты можешь позвонить моей семье? Я хочу, чтобы моя мама была здесь, — говорит она очень медленно, надеясь, что ее мама просто ни о чем не была осведомлена.       При ней не было никаких вещей, но она не знала. Она просто хотела, чтобы, когда она очнулась, ее мама была здесь, но она проснулась одна.        — Да. — Медсестра привстает, чтобы достать телефон, и опять садится на край ее кровати. — Какой номер?       И она продиктовала.        — Ее зовут Синтия, — говорит она. — А меня — Стефани.       И медсестра понимает. У нее наконец-то все встает на свои места, и она спрашивает:        — Ты...       Она прерывает ее, легко кивая головой и не выражая никаких эмоций, а медсестра кусает губу. Она ждет, когда ее мама будет рядом с ней, как будто это сможет что-то поправить.       Медсестру зовут Кэри. Сначала она молчит, дожидаясь, пока возьмут трубку, а потом — не зная, что сказать. Голос ее мамы сонный, и Кэри не хочет, чтобы та начинала свой день с таких новостей, но ничего не может поделать. И она говорит. Говорит то, что знает, и так, чтобы не ранить. Говорит, что ее дочь в больнице, и понимает, что ее мать в другом городе. Она видит, как она смотрит на нее, и говорит:        — Она скоро будет. Она не совсем близко, но приедет как можно скорее.        ― Спасибо... ― шепчет она, — я могу?.. Как это было? — спрашивает она.        — Какие-то парни... видимо, возвращались домой после вечеринки. Они привезли тебя сюда и сказали, что ты кое-как почти доползла до относительно людной улицы. Ты теряла сознание и вырубилась у них в машине, пока они везли тебя. Мы сняли с тебя побои, и полиция...        — Я не буду говорить с ними, пока моя мама не приедет, ― говорит она, резко сжавшись. — Я вообще не хочу говорить об этом, я хочу забыть...        — С тебя уже сняли побои — ты прошла больший путь. Надо, чтобы его наказали. Разве ты хочешь, чтобы это осталось просто так?.. Чтобы он ранил еще и еще?       Она все понимает и думала об этом сотни миллионов раз, но ей не кажется, что она сможет заставить себя говорить. Память была еще слишком свежа, хотя многое она так и не вспомнила, и она едва ли могла встать, если бы захотела. Она качает головой и снова начинает плакать. Ей хочется, чтобы это все прошло и волосы ей гладила ее мама, а не незнакомая медсестра, и чтобы ей не пришлось пытаться вспоминать то, что она старается забыть, чтобы не вспомнить еще большее.        — Я даже не могу вспомнить большую часть... — всхлипывает она. — Описать, как он выглядел... было темно...       Кэри смотрит на нее, не зная, как может заставить ее говорить. Она снова проводит рукой по ее волосам, пытаясь успокоить ее.        — Надеюсь, что ты все это переборешь и жизнь будет добра к тебе. Ты говорила не сдаваться и отказываешься от своих слов, делая это еще в самом начале. Но ты сможешь. Ты — легенда моего мира.       Ей кажется, что это все не так. Что Кэри говорит так, чтобы она не сдалась окончательно, и на самом деле она даже никогда ей не интересовалась, но что-то внутри нее загорается, когда она вспоминает, как всегда была за то, чтобы не бояться и идти до конца. Что она тогда, вчера, была готова бороться до последнего, но теряется сейчас, когда все уже закончилось и она наконец-то в безопасности. Что она хотела изменять себя, но никогда не изменять себе, а теперь делает это. Поэтому она закрывает глаза, надеясь, что сейчас снова станет самой собой, что соберется и сможет вернуться к жизни, что слезы перестанут течь по ее щекам, и все будет так, как было прежде...       Она трясет головой: она не особенная и не выглядит сейчас так, будто способна менять чьи-то жизни. Она кажется себе просто одинокой девочкой ростом пять футов и два дюйма, которую трудно заметить в толпе, но которой очень повезло, что ее не узнали вчера. Она не знает, что было бы тогда, но чувствует, что это было бы в разы хуже.       Она привыкла замалчивать свои проблемы, надеясь, что так они решатся сами. Она пела грустные песни, чтобы хоть что-то поправить, она притворялась, что все в порядке, пока стадия не становилась терминальной. Она не хотела заставлять переживать тех, кого любит, она всегда хотела держать свою боль в секрете. И когда она собиралась сделать так и в этот раз, она поняла, что больше уже нельзя. Что она изменяет себе.       «Сотни тысяч рук могут прижимать тебя к земле — ты найдешь способ высвободиться. Ты продолжаешь верить и не оставляешь надежды и не знаешь страха...» Ей кажется, что она считала так всегда, но теперь словно отказывается от себя. И ей нужен последний толчок, и она получает его:        — Молчание не защитит тебя.