О тумане над водой

***

      Иногда, хотя довольно редко, они останавливались на ночлег в гостиницах и постоялых дворах. Несколько раз это были на самом деле неплохие места с горячим источником и приличной едой. Вымыться после целого дня пешего пути было сущим блаженством. Тогда Итачи сидел в горячей воде, положив на голову мокрое свернутое полотенце, но не смотрел по своему обыкновению прямо перед собой безучастным взглядом. Как бы машинально он следил за перемещениями своего напарника, и Кисаме было приятно думать, что это от того, что Итачи нравится его тело. Он нарочно задерживался, складывая одежду на полку, чтобы Итачи шел в источник первым, и тогда сам провожал взглядом его стройную фигуру, смотрел, как он осторожно опускается в воду. Потом мечник Тумана шел к воде сам и краем глаза следил за своим семпаем.       Итачи не признавался в том, насколько плохо видит на данный момент. Это была, пожалуй, единственная тема, которую они не поднимали в разговоре. Но Кисаме знал, что проблемы со зрением у Учихи уже серьезные. Итачи — этот легендарный синоби и, в сущности, молодой еще парень — напоминал старую больную кошку, которая может и была в лучшие года смертоносным охотником, но теперь, слабая и полуслепая, не была способна ни на что, кроме как лежать у огня и рассеянным жестом провожать мутные пятна движущихся предметов. Это было печальное зрелище. Но Кисаме нравился его товарищ и поэтому он гнал от себя жалость. Учиха Итачи в жалости не нуждался. Был слишком благороден, чтобы позволить себе принять ее. Хотя, вряд ли хоть кто-то смог бы отказать ему в сочувствии, потому что сочувствия он явно заслуживал.       Он был очень хорошим синоби, и только одно это обстоятельство уже окрашивало его судьбу в трагические цвета. И вот он — опаснейший ниндзя — сидел по грудь в воде, от которой поднимался пар, и своими большими и умными темными глазами следил за движениями Кисаме. Тот говорил себе: « Не смей его жалеть. Он выглядит таким слабым не потому, что беззащитен. Да и вообще — ты же не его, а себя жалеешь, не так ли? Лучше помоги ему». К тому же это щемящее чувство в душе, которое мечник испытывал иногда, было слабостью совершенно мимолетной. Кисаме очень легко возвращал себе положительный настрой. Он вообще любил, чтобы все было понятно и просто. А с Итачи ему было на самом деле просто.       Итачи смотрел на него тупо, как слепая кошка, потому, что ему, по его собственному признанию, нравилось тело Кисаме. Тот проходил перед ним совершенно обнаженным, усмехался, садился рядом, и Итачи смотрел на его ключицы и мощные плечи. Кисаме знал, что уже помогает ему. Тащит половину той страшной ноши, которая лишила Итачи способности испытывать какие-либо эмоции. Страх, радость, боль — Итачи был настолько закален в аду своей жизни, что все это практически не ощущалось его навеки онемевшей душой. Однажды испытав ту кошмарную утрату, которая сделала его им, он приобрел стойкий иммунитет к какой-либо боли вообще. Воспитаннику деревни, которую называли деревней Кровавого Тумана, казалось, что он понимает Итачи. По крайней мере, когда Кисаме узнал его историю и увидел его помертвевшие глаза, то подумал, будто повстречал родственную душу. И его собственная боль слегка притупилась. Тогда ему захотелось, чтобы и Итачи мог с кем-то разделить свое бремя. Когда он напросился Учихе в напарники, он еще не знал, что Итачи переменит его представления о мире синоби.       Они очень скоро прекрасно сработались. Но не только потому, что оба были хладнокровными убийцами и этим были схожи. Каждый был силен там, где другой ощущал неуверенность, и тем самым у их союза почти не стало слабых мест. Кисаме был страшно, чудовищно силен, прозвище «биджу без хвоста» он получил недаром. Итачи специализировался на гендзюцу и ниндзюцу дальнего боя, поэтому идеально дополнял мечника, по понятным причинам предпочитавшего ближний бой. К тому же друг друга они не раздражали, но испытывали взаимное уважение, которое в сочетании с нескрываемым интересом Кисаме к личности Итачи, быстро переросло в симпатию, а симпатия — в близость. Кисаме считал себя глубоко обязанным по отношению к напарнику. Он был готов нести Итачи на руках куда угодно и сколько угодно далеко.       Итачи склонял голову и прикрывал глаза с такой апатичностью на лице, что казался спящим. Но вдруг Кисаме чувствовал как под водой рука Итачи ложится на его руку. Мечник улыбался, косился в сторону, но ничего не говорил, только спустя какое-то время сплетал их пальцы, и Итачи сильнее стискивал его ладонь. Как-то, в один из таких дней, Итачи сам привалился к плечу напарника и положил голову так, что его губы коснулись шеи Кисаме.       - Эй, Итачи-сан, - проговорил синоби Тумана тихо, - ты устал за сегодня, не так ли? Пойдем спать, а то ты перегреешься.       - Нет, - ответил Учиха. - Мне не жарко. Я хочу еще посидеть здесь.       Они все еще были так близко, что Кисаме чувствовал как дыхание Итачи холодит влажную кожу. Он посмотрел наверх, в небо. За бамбуковой перегородкой рос клен, уже приобретший багряный цвет, над его кроной виднелась туманная полоса млечного пути, а из за крыши гостиницы медленно выкатывалась большая луна, похожая на серебряное блюдо. Кисаме вспомнил, что сейчас как раз пора цукими. Заяц на луне как всегда толок в ступке свои лекарственные травы, или, как говорится в другой легенде, замешивал рисовое тесто для моти. «Сейчас в чайных готовят сезонные цукими-данго с осенними приправами, - подумал Кисаме. - Нужно будет купить ему данго, они, кажется, ему нравятся». Он успел заметить, что Итачи, например, любит горький чай и сладкие данго к чаю. По крайней мере, сладкие данго он жует более интенсивно, чем любую другую еду.       - Итачи-сан, - спросил он, - а какие данго ты любишь больше?       Итачи долго молчал.       - Мне нравятся с начинкой из натто, - проговорил он наконец, совершенно бесцветным тоном. - А вот Саске терпеть не может соевые бобы. С самого детства терпеть их не мог.       Итачи не часто заговаривал о брате, но Кисаме знал, что он часто о нем думает. Учиха Саске — тот единственный, на кого Итачи не смог поднять руку. Говорило ли это о силе или о слабости? - такой вопрос не пришел бы в голову одному из Семи Мечников Тумана до знакомства с Итачи. Теперь он точно знал ответ. Это свидетельствовало только о силе, о такой силе любви, перед которой меркнут все авторитеты и становятся бессмысленными любые приказы. Итачи ему это объяснил.       Это было первым, что он сказал, когда они встретились как напарники. Он — этот красивый парень с опустевшими глазами — сказал: «Мы — люди. Это значит, что мы не обязаны жрать друг друга, как бы нам эту мысль не вбивали в головы. Это и делает нас людьми — возможность выбора. Возможность отказаться от ненависти в пользу человечности. Кто-нибудь когда-нибудь докажет эту простую истину всему миру». Тогда Хошигаки Кисаме расхохотался ему в лицо. Слышать такие речи было более чем странно от человека, что, по слухам, безжалостно вырезал весь свой клан. Говорить такое было глупостью. Кисаме воспитывался в Скрытом Тумане, который назвали Кровавым после того, как Демон Дзабудза учинил бойню на экзамене генинов. И это было нормально. Мальки акул пожирают друг друга, чтобы во взрослую жизнь могли вступить только сильнейшие — это было непреложным законом. Но Итачи сказал ему: «Нет». И, миновав стадию неприятия и сомнений, Кисаме понял, что Итачи прав. А потом он рассказал, как не смог убить своего брата, и только этим спасся. Спас свой рассудок от полного погружения во мрак безнадежности. «Я понимаю тебя, - думал Кисаме, - я так сочувствую тебе. Но, пожалуйста, вытащи и меня из этого мрака. Я на самом деле потерялся в тумане».       Теперь он понимал, что мог не выполнять тот приказ. Ведь, так или иначе, все сложилось таким образом, что жизнь его рухнула в одночасье, он убил своего командира и пошел за тем человеком в маске... Он стал преступником S-класса. И он мог не убивать своих товарищей. Он мог не убивать ее. Она, та милая молодая куноичи, в тот самый вечер позвала его к общей трапезе, хотя все другие члены секретного отряда чурались его. Он был для них просто тупой машиной убийства с мышцами вместо мозгов. Но она смотрела на него так тепло. Она, смущаясь, пригласила его на свидание в тот самый вечер, когда он ее убил.       Сделать это было легко, потому что у него был приказ — если отряд попадет в засаду, никто не должен оказаться в плену. Он убил ее быстро и безжалостно, но в тот миг, когда она посмотрела на него глазами, полными сострадания, и едва слышно проговорила: «О, какая печальная судьба...», внутри у него словно что-то умерло. Больше никто и никогда, понял он, не подойдет ко мне, убирая прядь волос за ухо, и не спросит: «Хошигаки-сан, может быть после задания поужинаем вместе?» Тогда-то он и потерялся. И нашелся только после того, как встретил Итачи.       Итачи крепче прижался к нему, тычась лицом в шею, и положил руку Кисаме на бедро. Тот вздохнул, беспечно улыбнувшись, и как бы говоря судьбе: «Ну ладно, так и быть», но сам внутренне обмер совсем как тогда. Неужели кто-то все же хочет быть с ним? Кисаме обнял Итачи одной рукой за плечи и осторожным успокаивающим жестом погладил его по виску. Ему нужно было только слегка повернуть голову, чтобы их губы соприкоснулись. Но Итачи сам, продолжая слепо блуждать по шее и щеке напарника, ткнулся, наконец, ему в губы. Кисаме от волнения приоткрыл рот, Итачи тоже. Из-за жара горячей воды он дышал чаще и глубже обычного. Так они дышали одним воздухом. Ближе чем сейчас, казалось бы, быть уже и невозможно. В купальне, к счастью, по причине позднего часа никого кроме них не было. Закрыв глаза, Учиха Итачи провел своим теплым ласковым языком по нижней губе Кисаме и коснулся его остро заточенных зубов.       - И-итачи-сан... - хрипло прошептал Кисаме. Итачи поцеловал его в угол рта. Кисаме впервые видел, чувствовал, осознавал, чтобы кто-то целовал так задумчиво. Казалось, что мыслями Учиха был где-то далеко. Но мечнику очень хотелось, чтобы он был рядом.       Сам зажмурившись, он привлек парня к себе. Итачи, как любой, кто практикует будзюцу, был атлетически сложен, но в сравнении с громадным Кисаме казался подростком. Его тело хотелось стиснуть в объятиях крепко до хруста в костях. Итачи тихо застонал, и его напарник воспользовался этим, и сам поцеловал его. Это был уже настоящий, очень грубый и жадный поцелуй. Кисаме целовал так, словно боялся, что ощущение тонкой талии Итачи, его лопаток и плеч вдруг исчезнет из под ладоней, и сам он рассыплется иллюзией. Ему не верилось, что то, что происходило сейчас, было на самом деле. Но Учиха не был совершенно безучастен, что подтверждало реальность событий. Он медленными жестами сначала обнял Кисаме, а потом начал блуждать руками по его спине. Он не сопротивлялся — подставлял под торопливые поцелуи Кисаме все лицо и шею. Но внезапно отстранился, упершись рукой мечнику в грудь. Кисаме замер, боясь шелохнуться, ему даже показалось, что вода стала холодной, так всколыхнулось испугом все внутри. «Я, идиот, сделал что-то не так — пронеслась мысль, - повел себя слишком нагло и его это оскорбило».       Итачи бледно улыбнулся, глядя в сторону. У него был идеальный профиль. Мокрые волосы липли к скуле и падали на голое плечо. Он раскраснелся, и на щеках появился особенно яркий румянец, но в свете луны его белая кожа все равно составляла резкий контраст с черными волосами. Ресницы у него были густые и длинные, и, несмотря на постоянные болезненные мешки под глазами, Итачи со своей холодной красотой очень походил на женщину. «Вот они — чистые гены истинного Учихи, - подумал Кисаме, - я чудовище по сравнению с ним».       - Стало жарко, - прошептал Итачи и выловил из воды упавшее полотенце. Он повернулся и посмотрел синоби Тумана в глаза.       Кисаме вздрогнул. Как отважен он ни был, но смотреть прямо в глаза Учихе было страшно.       - Я уже говорил, - продолжил Итачи, - ты мне нравишься, Кисаме...       Кисаме всегда приободряло то, что Итачи обращается просто по имени, когда как сам он для него был «Итачи-сан» или «семпай». Кажется, все было в порядке. У мечника отлегло от сердца.       - Однако... - Учиха, кажется, смутился, - не самое подходящее место.       Итачи ушел. Кисаме закрыл лицо ладонями и несколько раз глубоко вздохнул. Сказать, что он был взволнован, значило бы ничего не сказать. Он был определенно рад тому, что сейчас происходило, но и очень озадачен, так как считал себя не совсем в праве прикасаться к нему настолько откровенно. Он попытался успокоить разум, и это ему, опытному бойцу, быстро удалось, но сердце все еще колотилось в таком ритме, что перехватывало дыхание. Кисаме нервно рассмеялся и последовал за своим напарником.