О тумане над водой

***

      Пока Кисаме занимался насущными делами, приводил в порядок дорожные плащи и свою собственную амуницию, Итачи сидел за котацу в гостиничном халате и пил чай. Кисаме посмотрел на напарника и вообразил того одетым в торжественное кимоно невесты или в формальное женское фурисодэ с длинными рукавами и гербом камон на спине. В клане Учиха знаком дома был бело-красный веер, который прекрасно смотрелся на черном фоне. Представив Итачи одетым в черное, красное и белое, Кисаме почувствовал, как дух захватило от такого зрелища. Он представил, что шелк сползает вниз, оголяя плечо. «Слишком идеальный! — подумал мечник сокрушенно. — Может быть поэтому весь их род словно проклят — потому что они настолько совершенны, что это почти преступление против природы?»       — Расстелить тебе футон, Итачи-сан?       — Да, пожалуйста.       Кисаме стелил им постели, а Итачи тем временем тряхнул влажными волосами и начал медленно расчесывать их пальцами. Потом он замер, как бы уронив руки, и Кисаме увидел, что перед ним на столе лежит шнурок. Мужчина подошел сзади, постоял полминуты в нерешительности, но потом присел рядом, очень близко, и начал бережными движениями собирать волосы Итачи в хвост. Потянулся за шнурком, причем ему пришлось прижаться грудью к спине своего семпая, и перевязал волосы, стянув не слишком крепко, но так, чтобы завязка не сползла. Обнажилась шея Итачи, и теперь Кисаме прекрасно чувствовал запах его тела, который мешался с запахами мыла и стираной ткани. Мечник чуть склонился и вдохнул его с упоением, касаясь губами кожи, потом поцеловал сразу за ухом над сместившейся застежкой простого ожерелья из тонкой тесемки и металлических колец, тихо зарычал от переполнявшей нежности, поцеловал снова, не удержался и чуть прикусил нежную мочку уха. Прихватил ее губами, взял глубже, лаская языком. Итачи судорожно выдохнул. Этот вздох, переходящий в глухой стон — он был как прикосновение к самому сердцу. И он многое говорил и многое значил для Кисаме. Все внутри у мечника уже горело огнем, до легкой дрожи в руках, до головокружения. Его собственные эмоции просто разрывали его, ему казалось, что прямо сейчас он падает, проваливается вниз, и только теплое плечо Итачи под рукой давало чувство равновесия. Нет. Нельзя. Просто невозможно. Они были не только напарниками, но и близкими товарищами, они доверяли друг другу, но что если неверный шаг может все разрушить? Это говорил здравый рассудок. Это говорило глубокое трепетное уважение к семпаю. Но вожделение уже завладело телом, как если бы во время боя он почуял запах крови, и так сложно было контролировать себя. Кисаме страшно хотелось утолить свой голод, снова слышать этот драгоценный стон и наслаждаться им, впитывать его, как вечно голодная Самехада наслаждается пожираемой чакрой врагов.       — Итачи-сан, я скорее умру, чем нанесу тебе оскорбление или причиню боль, — Кисаме прошептал это, горячо дыша на ухо, вкладывая в слова куда больше эмоций, чем смысла.       Сейчас, сам не понимая толком, он просто умолял Итачи позволить снова прикасаться к себе, дать ему свободу воли. Без разрешения Кисаме не решился бы на преодоление некоторых границ, ему непременно нужно было, чтобы его спустили с поводка, иначе он просто с ума сойдет от страсти. Итачи повернулся к нему и привстал на колени, чтобы глаза стали на одном уровне с глазами собеседника. Он положил ладони на плечи Кисаме, а потом провел вниз до предплечий, проскользнув по естественным разрезам жабр на коже. Кисаме вздрогнул всем телом.       — Я видел и знал многих людей, — начал Итачи — молодой парень со старыми-старыми глазами, — среди них были такие, которым приходилось отдавать тяжелые приказы, совершать непростительный выбор и делать страшные вещи. Но при этом все они были хорошими людьми. Иногда нам приходится, а иногда мы просто запутываемся… Я знаю, что у тебя благородное сердце. Если бы ты был сознательным преступником, конченой мразью без души… то у тебя не болело бы здесь, — Итачи ткнул пальцем ему в грудь, — так сильно. Ты — славный парень. Улыбаешься, пытаясь казаться беспечным, но я-то знаю. Чувствую ее, эту боль.       Бывший синоби Тумана слушал молча, ловя каждое слово, но при этом дышал тяжело и часто. Он понимал, что сейчас Итачи говорит важное. Итачи говорил редко, но если уж начинал, то это было то, что следовало принять к сведению. И сейчас он говорил очень важное, такое, от чего Кисаме буквально начал задыхаться как выброшенный на берег. Итачи говорил, и своими небольшими, но красивыми руками с изящными запястьями оглаживал мощный торс напарника, проводил по рельефному животу тонкими пальцами и снова возвращался вверх.       — И ты и я, оба нукенины, предатели родных деревень. Выкинуты из общества, лишены будущего и прошлого, и порицаемы всеми. Нормальной жизни для нас уже не будет никогда. Но я счастлив, что снова смог получить… сочувствие...и…тепло. — Итачи явно пытался подобрать нужные слова.       Он коснулся лица Кисаме. Сначала провел пальцами по линии челюсти, а потом положил горячую ладонь на щеку. Казалось, говоря, он пытается объяснить происходящее себе, а Кисаме пытается убедить в своей искренности. Он хотел, чтобы Кисаме понимал причины.       — Каждый заслуживает получить хоть немного тепла… — теперь Итачи шептал эти слова ему прямо в губы. — Я так думаю. И ты… ты действительно достойный человек, Хошигаки Кисаме. Я никогда бы не смог открыться какому-нибудь отбросу. Я никогда бы не позволил.., но тебе — позволю.       Словно горячая волна захлестнула Кисаме с головой. Мысли смешались. Все это было ошеломительно и очень лестно. Да — нукенин, но упоминание клана, то, как красиво он это сказал!.. И это же признание! Он на самом деле признался, это было уже не вежливое «ты мне нравишься», а позволение свыше. Кисаме понял, что теперь у него есть власть, и он может вступить во владение, не боясь спугнуть Итачи неловким жестом или неуместной фразой. Все было решено и почти все было сказано. Теперь можно было действовать.       И вот Итачи перед ним, близко, так близко, что можно рассмотреть синеву под глазами, мелкие потрескавшиеся сосуды под тонкой кожей. Губы у него обветрены. За последнее время он еще скинул в весе, так, что явственно обозначились скулы. Итачи смотрел в пол своими безучастными мутными глазами, но его руки беспокойно касались тела напарника, ощупывая его, скользя по могучим мышцам. Он был смущен тем, что вынужден просить этого тепла. Ему нужно было продержаться еще какое-то время, чтобы не умереть раньше, чем он снова повстречается с братом. Но до тех пор разве нельзя ему получить хоть немного поддержки? Кисаме, весь трясясь от волнения, чувства большой ответственности и просто бешеной страсти, твердо взял семпая за плечи и повлек его на футон. Он уложил его на спину, навис сверху и, не в силах более сдерживаться, приник долгим поцелуем к его шее. Волосы и кожа Итачи имели какой-то свежий и совершенно непередаваемый запах, напоминающий запах цветов. Кисаме продолжал дышать им и целовать его, его плечи, его ключицы — выпирающие и будто вырезанные из слоновой кости -, и стаскивать с него этот зеленый хлопковый халат. Под халатом Итачи был совсем обнаженным. Внезапно Хошигаки замер, настигнутый ошеломительным предположением.       — Ты… ты раньше занимался с кем-нибудь любовью, семпай? — спросил он, и Итачи ответил:       — Нет.       Кисаме судорожно выдохнул и замер, вопросительно глядя в ложбинку между ключиц Итачи. Степень ответственности снова навалилась на него, сковав оцепенением руки. Итачи высвободился из рукавов и лежал молча и выжидательно, но Кисаме видел и чувствовал, как его всего мелко потряхивает как в лихорадке. На бледных щеках Итачи горело по яркому пятну. Пола кимоно прикрывала только его пах, а остальное божественное тело было открыто взгляду. Кисаме сглотнул и тихо застонал.       — Сколько раз мне нужно сказать, чтобы ты понял, что я не против? — раздался голос Итачи. — Хочу узнать каково это. У меня не будет шанса завязать другие отношения. К тому же других я и не хочу. Я хочу тебя. Это правда — умирающему нет нужды лгать.       Кисаме поднял взгляд и увидел, как его семпай улыбнулся, прикрыв глаза. Итачи очень редко улыбался. «Какая же у него добрая, теплая улыбка, — подумал мечник Тумана. — Как много в нем этой отчаянной самоотверженности…но…» Дальше он сообразил, что он выше Итачи ростом на голову и тяжелее, хорошо, если не ровно в два раза. Кисаме хотел его до душевной боли, до сверкающих вспышек перед глазами. Сейчас его уверенно стоявший член упирался Итачи в бедро, и Кисаме вдруг смутился собственных габаритов. «Что же я, действительно собираюсь овладеть им? С моими-то размерами войти в это девственное тело? Он, конечно, выносливый, но я же его и прикончить могу… Войду в раж и просто затрахаю до смерти».       Тогда, стараясь контролировать себя, он потянулся и снова коснулся дрожащими губами губ Итачи. Тот, едва почувствовав это, внезапно подался навстречу и неловко, но настойчиво толкнулся языком ему в рот. Поцелуй длился долго, до хриплых стонов, до недостатка дыхания, до того момента как оба поняли, что соприкасаются сами их души, будто их чакра смешивалась сейчас между собой.       — А-ах..! — выдохнул Итачи, едва глотнув воздуха, когда они разняли поцелуй и оторвались друг от друга. Услышав это, Хошигаки, испытав мучительное бессилие, сгреб парня в объятия, стиснул крепко, зарывшись лицом в его разметавшиеся по матрасу волосы. Он возбудился до спазматической боли в паху, и точно знал, что просто кончит, так и не сняв штаны, если Итачи еще раз вскрикнет так чувственно.       Он, очертив ладонью грудные мышцы, ребра, талию и бедро, протянул руку и обхватил член Итачи, который к тому времени был откровенно твердым. Итачи снова негромко ахнул и выгнулся всем телом. Сейчас он был действительно распален, быть может, как никогда еще не был за все восемнадцать лет своей жизни. «Я помогу ему, конечно. — Всплывали в уме Кисаме сбивчивые мысли. — Этот мальчик скончается подо мной сегодня, под моими руками. Пусть его первый раз будет нежным. Я сделаю так, что ему будет хорошо… и никто не пострадает!.. О, да, семпай, позволь себе стонать!» Он ласкал его рукой, и Итачи тихо вздыхал и ерзал, продолжая тереться о болезненно чувствительный член Кисаме. Хошигаки терпел, но неосознанно начал подаваться вперед, покачивая бедрами, и пытаясь прижаться к Итачи плотнее. Он был готов в свою очередь проявить самоотверженность и был сейчас уже почти уверен, что штанов сегодня не снимет. Но вдруг Итачи жарко и внятно прошептал ему на ухо:       — Я хочу, чтобы тебе тоже было приятно. Я хочу, чтобы ты взял меня, как берут женщину.       Кисаме бросило в жар, в холод, и он сказал:       — Я не думаю, что это хорошая идея, а, семпай? — он глянул на Итачи. Тот покусывал губы, а на висках у него выступил пот. — Тебе будет больно.       — Мне больно каждую минуту, — быстро и монотонно проговорил Итачи, тяжко дыша, — так больно, что, поверь мне, физической боли я почти не замечаю. Но я… я чувствую что-то очень сильное, когда ты прикасаешься ко мне… Кисаме, твои руки мне как бальзам на рану.       — Тебе…нравится? Тебе сейчас хорошо, Итачи-сан?       — Да. Это очень приятно. Я хочу еще. Хочу знать, как это бывает.       Кисаме оперся лбом о плечо Итачи и совершил два глубоких медленных вдоха, как всегда делал, когда нужно было что-то решить. Затем привстал и, мягко подталкивая, заставил Итачи перевернуться и лечь на живот. Сам лег сверху, придавливая парня своим тяжелым телом, и коленом заставил шире раздвинуть ноги. Поднявшись на локте, он посмотрел на своего семпая, на его тонкий совершенный профиль. Итачи лежал, послушно замерев и приоткрыв рот. Кисаме осторожно убрал у него с лица темную прядь, и Итачи покосился на него, глядя через плечо. «Этот парень, — подумал Кисаме растеряно, — он что-то сделал со мной. Я теперь совсем не тот, каким был несколько лет назад. Он меня изменил так сильно, но так незаметно, что это только сейчас до меня дошло. Должно быть, все дело в том, что он настолько хорош, что рядом с ним я сам хочу сделаться лучше, чем я есть». Кисаме подумал еще, что делает это сейчас не потому, что до безумия хочет овладеть этим молодым преступно-красивым мальчишкой. В конце концов, он мог бы удовлетворить его руками и сам потом просто подрочить в уединении, как делал не раз прежде, возбудившись на голую спину Итачи. Он делал это сейчас по той причине, что не мог перечить своему семпаю. Своему наставнику. Он делал это, потому, что выполнил бы вообще любой его приказ, убил бы, сам бы умер, если бы Итачи захотел. Он — Хошигаки Кисаме — снова нашел себе хозяина, но в этот раз это было не слепое подчинение и не бездумный сплав по течению жизни. В этот раз он выбрал себе хозяином действительно достойного синоби, может быть, вообще лучшего из людей. Он хотел бы сказать ему все это, сказать, что пойдет за ним на край света, что теперь для него важно и дорого только то, что важно и дорого для Итачи, что он будет защищать его интересы, и идти за лидером Акацки только до тех пор, пока Итачи идет за лидером. Что он в организации-то только из-за Итачи. Но говорить такое сейчас было бы странно, к тому же Кисаме подозревал — он и так все знает.       Как бы то ни было, сейчас Кисаме прижимал семпая своей широкой грудью к расстеленному футону и понимал, что нужно будет постараться делать все деликатно как никогда. Уж который раз за сегодняшний вечер внутренне обмерев, с чувством соприкосновения со святыней, Кисаме провел рукой по крепкой ягодице.       — Семпай, — сказал он, — я очень не хочу тебя искалечить, поэтому тебе нужно будет сначала привыкнуть к моим пальцам, хорошо?       — Да. Я тебе доверяю. Пожалуйста, делай, что считаешь нужным.       — Спасибо… — выдохнул Кисаме.       Он развязал узел на поясе своих брюк и заранее стянул их вниз, потом сплюнул на ладонь. Он внимательно следил за выражением лица Итачи. Почувствовав прикосновение, Учиха шумно задышал, и меж бровей появилась мучительная складка. Он закрыл глаза.       — Это не очень приятно, — сказал Кисаме и свободной рукой нежно погладил парня по виску, — но ты должен расслабиться, Итачи-сан, и немного потерпеть, иначе у нас с тобой ничего не получится.       Тело Итачи было еще довольно влажным после купания, к тому же он весь вспотел, пока они с Кисаме целовались, прижавшись друг к другу, так что войти в него было несложно. Кисаме сплюнул еще несколько раз, и слюны оказалось достаточно для того, чтобы один, а затем и второй палец начали скользить почти беспрепятственно. Теперь Итачи задерживал дыхание на несколько секунд, претерпевая дискомфорт, и выдыхал тихие стоны. Кисаме был так сосредоточен, что, закусив губу, чуть не прокусил ее до крови, потому что хоть его рука была тверда, сам он дрожал от напряжения. Его семпай внутри был просто безумно горячим. Через некоторое время, он заставил Итачи чуть приподняться и просунул руку ему под живот. Оказалось, что возбуждение Итачи не пропало, он был все таким же твердым. Кисаме провел пальцем по головке члена, размазывая выступившую влагу, и Учиха в ответ на это дернулся, отвернулся и уткнулся лицом в складки сброшенного халата. Хошигаки подумал, что, быть может, если уж Итачи захотел сделать это с ним, то значит вообще способен получить удовольствие от такого секса. Быть может, еще немного и Итачи станет приятно ощущать его внутри себя и он начнет постанывать уже не от боли. Когда настал момент, и Кисаме понял, что Итачи сжимает его пальцы уже не так крепко, он выскользнул из него, положил обе руки ему на бедра, снова заставив чуть приподнять таз и прогнуться в пояснице. Он склонился над ним, тяжко дыша, поцеловал в шею и хрипло пообещал:       — Я буду очень осторожным.       Он понимал, что сделать это без достаточного количества какой-нибудь дополнительной смазки будет очень сложно, но решил, что будет двигаться медленно, так медленно, как это только возможно. Он доведет этого храброго парня до исступления, до такого состояния, что Итачи сам начнет толкаться навстречу, но постарается не причинить его телу вреда. Одной рукой придерживая свой член, другую положив Итачи на поясницу, он начал скользить, отыскивая направление, потом, поняв что на верном пути, толкнулся и почувствовал, что проник таки. Итачи молчал, но под чуткой ладонью Хошигаки его тело дрожало от боли. Дыша через раз и обливаясь холодным потом, Кисаме едва-едва двинулся глубже, и Итачи весь сжался и стиснул руками покрывало.       — Тише-тише!.. — испуганно и успокаивающе прошептал Кисаме, — все хорошо… Потерпи немного, Итачи-сан… впусти меня!.. Вот так.       Он начал медленное, едва заметное, но беспрерывное движение, буквально натягивая на себя это горячее трепещущее тело. Так он вошел в него до половины длинны и замер, понимая, что первый секс Итачи может стать очень недолгим. Кисаме возвел глаза к потолку, чтобы не смотреть на трогательные лопатки Итачи и на то, как под кожей бугрятся мышцы спины, и попытался охладить рассудок. Кончить, едва войдя, было бы не очень хорошо, но Кисаме был уже на грани. Итачи так сильно его стискивал, был таким тугим и горячим, так беспокойно ерзал и тяжко дышал, что Кисаме не нужно было двигаться в нем, чтобы почувствовать как оргазм поднимается откуда-то из самых глубин естества. Кое-как вернув себе самообладание, он снова стал двигаться назад все так же невыносимо медленно, а затем снова погружаться, в этот раз чуть глубже.       — О-ох!.. — простонал Итачи, — о…какой же ты огромный!..       Кисаме склонился над ним, прижавшись грудью к спине. Итачи был весь мокрый от пота.       — Больно? — спросил Кисаме. К счастью, ужас, который в нем вызывала мысль, что он причиняет семпаю боль, охлаждал его пыл, и он мог продержаться дольше, несмотря на все эти вздохи и стоны.       — Нет, — ответил Итачи, — я начинаю привыкать к тебе… пожалуйста, ты можешь делать это быстрее?       — Я постараюсь.       И он действительно смог постепенно, очень неспешно, но нарастить такой темп, что Итачи под ним начал задыхаться, потому что частые толчки вышибали воздух у него из легких. Они пытались войти в единый ритм, но Итачи, судорожно вздрагивая, постоянно сбивался, и в один момент действительно подался навстречу, насаживаясь чуть ли не на всю длину. Кисаме заметил все-таки выступившую кровь, уловил даже ее запах. «Проклятье! — сокрушенно подумал он, — но ведь знал же, что все равно порву его!.. Итачи-сан, ну почему ты себя совсем не жалеешь?» Сам он понимал, что остановиться и быть бережным уже не сможет. Кисаме навалился на него, подмял под себя, положив Итачи руку на голову, не давая ему двигаться самому, и продолжил трахать его теперь уже безвольное тело. Безжалостно, без оглядки на протяжные вскрики. Внезапно в гамму ароматов от волос и пота Итачи ударила резкая струя металлического запаха крови. Итачи стеснялся своих громких стонов, и, чтобы их сдержать, сильно прокусил себе кожу на запястье. Хошигаки издал совершенно животный глухой рык. Глаза застлала пелена. Он понимал что входит в неистовство и что не выпустит своего семпая, пока не удовлетворится им. И все же Итачи сдался первым.       Он ахнул, весь прогнулся и задрожал, в то время как Кисаме чувствовал, как судорожно он сокращается, сдаваясь своему первому оргазму в руках любовника. Он бился под тяжелым телом напарника, как пойманная птица, и громко стонал. Кисаме зажал ему рот ладонью, шепча: «Тише… тише, Итачи-сан, не надо так шуметь… ты же не хочешь, чтобы нас услышали соседи?», но в момент очередного спазма сам не выдержал всех этих впечатлений и пролился не выходя из него, прямо внутрь.       Они замерли немного испуганно, немного озадаченно, когда оба угасли. Кисаме сообразил, что все еще сильно стискивает Итачи в объятьях и выпустил его. Итачи хватал ртом воздух, не в силах отдышаться, а потом закашлялся и кашлял долго, до слез. Хошигаки, привстав на локте, смотрел на Итачи со страдальческим выражением лица, бессильно и озабочено, но тот сделал ему жест рукой, говоря что все нормально. Последнее время такое с ним случалось все чаще.       Они легли рядом, совершенно обессиленные, очень близко, глядя друг другу в глаза. На ресницах у Итачи дрожала влага. Кисаме не мог ничего говорить.

***

      Итачи снова ушел ополаскиваться, потом вернулся и лег под футон. Под глазами у него легли совершенно черные тени.       Кисаме сел рядом, и взял его тонкую ладонь в свои руки. На запястье Итачи на месте укуса расцвел синяк. Бывший синоби Тумана вспоминал, что при первом разговоре с Итачи советовал ему быть с ним осторожнее, на что Итачи ответил тем же советом. Так, собственно, и получилось, только с совсем другим смыслом. Кисаме стал так с ним осторожен, что дышать на него боялся. И все же недостаточно. Потому что иначе бы не влюбился.       Итачи же думал о своих жизненных приоритетах, вернее о том, что было ему в жизни, раньше и сейчас, дорого. Это он видел как источники света. К примеру, всю его жизнь освещала одна большая и страшная любовь, сжигающая его изнутри как пламя Аматерасу, огромная, как солнце. Это была любовь к брату. Были другие маленькие мерцающие огни — звезды и светлячки — все те, кого он убил. Но когда-то в ночи, где горели все эти холодные огни, появилось еще одно пламя — небольшой согревающий огонь дорожного костра.