Frustration

Он полюбил боль. Горькую, въедающуюся в тело широкими мазками ярко-красной агонии. Он рисовал ей на бледном полотне собственной кожи, создавая шедевры, достойные лучших галерей искусства, но которые не видел никто, кроме него самого. Душевные метания были извечным фоном, на который накладывалась ложь, отчего-то всегда имевшая тошнотворный оттенок плесени и запустения. Он возненавидел собственное имя. Взял другое, трусливо ожидая, что оно сможет что-то изменить, и в очередной раз встречаясь с разочарованием, которое станет ему спутником на ближайшие несколько жизней. Имя отдавало ароматом дальних берегов, что влекли за собой неумолимо столько лет, но в то же время было ядом, с шипением, растворяющимся на языке. Он убежал из дома. Если можно назвать домом место, наполненное тяжелыми воспоминаниями, утратой и сожалением. Он знает, что никогда не вернется туда вновь, в эти проклятые земли, обагрённые невинной кровью и страхом, ему достаточно того, что они приходят вместе со снами. Он разочаровался в любви. На сердце едва умещались нити, связывающие его с дорогими людьми, и каждая из них была оборвана. Концы мешались, при малейшем движении касались открытых ран, вызывали ненужные воспоминания и заставляли уходить среди ночи из дома, не прихватив пиджак. Он внезапно осознал, что не знает, зачем все еще живет. Разговаривает, улыбается и помогает другим заблудшим душам, чтобы за закрытой дверью вечерами сверлить невидящим взглядом пылающий в камине огонь. Однажды, наблюдая за медленно гаснувшими искрами, ему в голову приходит мысль о том, что точно так же угасали глаза всех дорогих ему людей. Словно уходящий под воду фонарик с привязанным к одному концу грузом. И что он хочет, чтобы его глаза погасли тоже. Он заставляет себя успокоиться. Говорит, что это бессмысленно, слишком рискованно для него – вот так быстро поддаваться чувствам, зная, чем они закончатся. Потому что для него конец всегда один. Он смотрит на чужое лицо, пытаясь отыскать в нём что-то, и робко улыбается в пустоту, стоит только вспомнить ответный любящий взгляд. Когда теплые шершавые пальцы касаются разгоряченного тела, точь-в-точь повторяя мазки созданных им невидимых произведений агонии, он плачет впервые за несколько сотен лет, отпуская боль, которую так любил всю жизнь. Ведь теперь у него есть тот, кто заслуживает этой любви больше, чем весь остальной мир. Сейчас и навсегда, у Магнуса Бейна есть Александр Лайтвуд, слышащий все струны его покалеченной души.