Вопль

      Скользко, липко, сыро. Зловонье крепко въевшееся в спертый воздух. Трудно дышать, опасность на каждом шагу и это еще пол беды. Тесно и темно, но все же лучше, чем сейчас быть снаружи этой вытянутой железной коробки. — Вернись ко мне! Почему ты не хочешь быть идеальной?! — зов Глускина доносился из дверного проема.       Вэйлон закрыл нижнюю половину лица ладонью и оцепенел от, прошедшей по всему телу, дрожи. Страх заставлял быть полностью недвижимым. В небольшое помещение, походившее на раздевалку, вошел он, кровожадный жених собственной персоной, медленно осматриваясь по сторонам и насвистывая какую-то знакомую мелодию, только программист не мог вспомнить, где слышал ее и сейчас было не до этого. — Выходи, дорогая. Ты не можешь прятаться от меня и от своего счастья вечно! Где же ты?! — Парк даже не думал, что эти, казалось бы милые, слова могут звучать настолько угрожающе, но последнюю фразу Глускин проговорил нервозно, явно теряя терпение. Его темный силуэт мелькал в решетке дверцы шкафа, и Вэйлон отодвинулся подальше, чтобы его было максимально не видно. В горле пересохло от осознание того, что этот псих сейчас очень близко к выигрышу в своей жуткой гонке.       «Пожалуйста, убирайся отсюда и побыстрее. Пожалуйста!» — сжав губы и закрыв глаза, прокручивал он у себя в голове эту мысленную просьбу, а через несколько секунд содрогнулся, услышав жуткий скрежет лезвия ножа о дверцы шкафов. — Лучше выходи по хорошему, иначе мне придется наказать тебя, шлюха! Я лишь желаю тебе добра! Как ты не понимаешь этого?! — сказав это, Глускин пронзил ножом дверцу одного из шкафов, который, видимо, показался ему подозрительным. Вэйлон закусил губу чуть ли не до крови, ему очень хотелось закричать в этот момент, но он еле сдержал себя.       Второй раз нож маньяка с силой вонзился в железо и повертел им в разные стороны, издавая, раздирающий ушные перепонки, скрежет. Он был совсем близко на этот раз.       «Черт, черт, черт! Боже, Лиза, надеюсь, что вместе с моими останками люди найдут эту камеру и покажут всему миру правду, чтобы моя смерть не была напрасной! Еще я надеюсь, что ты прочтешь все записки, которые мне удалось написать, и ты будешь всегда помнить, что я люблю тебя!» -подумав о своей жене, Вэйлону стало спокойней хотя бы от того, что она не видит того ужаса, который приходится переживать ему, но резкая боль в ноге и очередной лязг металла заставляет его очнутся. Крик вырвался сам собой, панический и прерывистый.       Лезвие издевательски дернулось, раздирая кожу, после чего послышался жуткий, восторженный возглас.       Струйка крови потекла вниз, по правой ноге Вэйлона, от чего брюки стали липнуть, а брызги полетели на мгновенно открывшуюся дверцу, ударившуюся о другую, плотно прилегавшую шкаф. Но у Парка уже мутнело в рассудке и темная пелена, наступающая на глаза, помогла ему провалиться в забытье.       Проснулся он с неприятной болью в запястьях. Руки затекли, поднятые вверх и связанные. Парень дернулся, пробуя освободится, но все бесполезно. Вэйлон сидел на холодном кафельном полу в темноте, где единственным источником света служила яркая лампочка, освещающая большой деревянный стол. — Пожалуйста! Отпусти меня… нет! — после бесполезной мольбы о пощаде раздается протяжный крик по всей комнате. На столе было привязано тело, видимо, одного из пациентов. Его грудь высоко вздымалась вверх в истерическом припадке. Он пытался вырваться, но руки и ноги были крепко связанны. — Нет! Не подходи ко мне! — его голос сорвался на визг, когда темная фигура медленно приблизилась к столу, положив свою руку на бедро вырывающегося, поглаживая медленно, словно успокаивающе. — Тс~с, — тихое, успокаивающее шипение заставило пронестись по телу Парка множество мурашек и стать абсолютно недвижимым, перехватив дыхание. Огромное желание слиться со стенкой, чтобы его не было видно и слышно, оказалось, к сожалению, не возможным. Несмотря на то, что парень сидел в полумраке, Глускин, как будто перевел взгляд в сторону Парка на несколько секунд, но потом снова опустил его к своему пациенту.       Тот продолжал испуганно мямлить и молить о пощаде, но, видимо, сам скоро осознал бесполезность своих попыток внушить жуткому монстру чувство жалости. — Почему ты не можешь потерпеть?! Почему не хочешь потерпеть, ради наших детей, нашего будущего? — после этих слов губы Глускина искривились в нервозной улыбке, и он склонился ближе к пациенту, от чего тело бедняги начало дергаться еще отчаяние и мольбы снова сменились криками.       Кровожадный жених презрительно хмыкнул, отстраняясь. Его рука опустилась на рычаг, торчащий из какого-то механизма, и, беглым взглядом проведя по доступным для света местам присоединения этого устройства, Парк предположил, что этот рычаг активирует остроконечное колесико торчащее на конце стола.       «Твою мать!» — подумал он, прижавшись вплотную к холодной стенке, как вдруг его предположения подтвердились. С наклонившимся рычагом зашумел мотор и сама пила завертелась на месте с режущим слух визгом.       Глускин крепко ухватился за столешницу и с силой потянул на себя. Та поддалась, приближая жертву с каждым сантиметром к мучительной гибели. Глускин старался говорить с беднягой, но тот отвечал ему лишь криками полными ужаса.       Все звуки сливались в композицию, которую, наверное, играли бы в аду вместо обычной музыки. Хотя у Вэйлона порой возникали безумные мысли, что он уже давно мертв и сейчас находится в самом настоящем аду. Но сейчас он просто сидел и наблюдал за происходящим с остекленевшим от ужаса взглядом, прижимаясь сильнее к холодной стене и ощущая, как будто по его телу с головы до ног проходят волны электрического тока. Он чуть-ли не слышал свое сердце в этот момент, мутно осознавая, что его очередь может быть следующая. — Тише, тише милая. Скоро придет конец твоим мучениям и ты будешь счастлива! — Глускин проговорил все быстро, сквозь довольную улыбку, растянув последнее слово, как будто оно приятно таяло у него на языке.       Когда определенное расстояние было преодолено и в воздух полетели первые брызги крови, в помещении стоял нечеловеческий крик, от которого, казалось, содрогались стены и весь мир казался просто кошмарным сном.       Парк начал судорожно дрожать всем телом от давившего со всех сторон напряжения. Освободиться не получалось.       Звук раздирающей на части плоти и запах свежей крови вперемешку с ором сводили с ума. Особенно, когда через все это слышался спокойный и восторженный голос маньяка-убийцы.       Руки и ноги немели, а сознание изо всех сил пыталось скрыться, что давали о себе понять расползающиеся черные пятна перед глазами.       Быстрой секундной вспышкой, перед глазами пронеслись залитые ярко-алой кровью останки, местами на которых проглядывали чисто белые пятна — кости. Жуткий запах. Животный страх. Бесформенная масса поблескивала в свете ламп, растекаясь по тому, что когда-то было целым, живым телом.       Страх, ужас и ощущения полной оторванности от реальности. Как такое зверство вообще может происходить на самом деле? Вэйлону Парку никогда раньше не приходили такие мысли, когда он, казалось бы, недавно был со своей семьей и проживал свою жизнь, временами ругаясь на нее или, наоборот, принимал моменты счастья с благодарностью и вожделением. Время так и шло, своим чередом. Жизнь в комфорте и безопасности.       Чувство страха, конечно, было, например, перед родителями, когда надо было сознаться в какой-нибудь шалости или когда нужно было драться на заднем дворе школы с местным хулиганом, или когда узнаешь о том, что твоя жена беременна, а денег значительно не хватает. Может быть, если бы последнее не вынудило его согласиться на работу под грифом строжайшей секретности и с невероятно крупным капиталом, тогда его бы сейчас не было в этой проклятой лечебнице.       Нет. Он, конечно, подозревал, что подпись на злосчастном документе о не разглашении уже навивает сомнительные мысли, но в конечном итоге, что может случиться? Все мы живем в цивилизованном обществе где есть грань — моральные устои, которых все стараются придерживаться.       Или нет? Видимо, нет. Природа позволяет людям препарировать лягушек, мышей и даже других людей, и ей абсолютно все равно на наши моральные устои. Так мы и забываем то, что границы дозволенного гораздо шире, чем мы их себе представляем в нашей современной цивилизации — в нашей зоне комфорта, а за ними хаус для устоявшегося человеческого сознания. Такое случается, как бы мы этого не хотели. Границы сдвигаются в самый неожиданный момент, и мы катимся в самую бездну, ужасаясь от ощущения полной невесомости, пытаясь нащупать ту самую поверхность, которая всегда казалась нам достаточно прочной, чтобы стоять на ней всю жизнь.       Так сейчас чувствовал себя Парк. Его сознание с каждым выбросом адреналина отдавало мысли о том, что смерть не может произойти с ним не в коем случае, хотя понимание действительности говорило об обратном. — Не волнуйся, милая, скоро это закончится. Просто нужно научиться терпеть, я же тоже терпел! — губы Глускина прямо у уха Вэйлона шепчут свои безумные планы, заставляя прийти в себя. — Достаточно только сделать пару надрезов здесь… и здесь. Я буду рядом с тобой в течении всей операции и скоро мы будем счастливы!       Парк открыл глаза и сразу же отвел вниз, от света лампы. Теперь он был привязан к столешнице по рукам и ногам, причем полностью без одежд.       Живот как буд-то сдавило от чувства страха, а вместо ровного дыхания — прерывистое глотание воздуха ртом с вырывающимися из него невнятными звуками. Связанные руки и ноги, несмотря на все старания, не могли порвать грубую веревку.       Лицо Глускина приняло крайне недовольный вид. Вэйлон буквально почувствовал на себе этот взгляд, пронизывающий до основания и заставляющий тебя терять связь с реальным миром. Честно сказать, Парк уже давно начал терять ее. Еще тогда, когда начался весь этот кошмар.       Нервно сглотнув, он заставил себя замолчать и каким-то невероятным чудом постараться взять себя в руки.       «Так, спокойней Вэйлон! Ты еще жив, но один неверный шаг и ты можем потерять и это», — подумал он, закусывая нижнюю губу и стараясь не смотреть на своего мучителя. В ту же секунду он почувствовал, как холодный металл прокладывает себе путь, коснувшись оголенного живота программиста, и идет вниз.       Тишина длилась не долго, ведь через мгновение ее разрывал сдавленный крик Вэйлона. Глускин накрыл своей широченной ладонью его лицо, с силой вдавливая в столешницу, а второй рукой вошел кончиком своего ножа в анальное отверстие несчастного.       Боль разносилась по всему телу, но мучитель никак не реагировал на истошные крики своей «жены». Напротив, лезвие вошло чуть глубже, разрывая мышцу и вызывая новый приступ адской боли.       Из глаз Вэйлона покатились слезы не только от невыносимой боли. Почему жизнь так несправедливо распорядилась его кончиной? Неужели он должен будет умереть именно так? Позорно и гадко…       Внезапно острый предмет был выдернут из него и с силой отброшен в сторону, ударился о стенку и с лязгом приземлился куда-то на пол. Это, конечно, не отменяло страданий, но, отходя от шокового состояния, Вэйлон мысленно молил о том, чтобы появилась какая-нибудь веская причина, чтобы маньяк переключился на что-нибудь другое.       Парк четно пытался успокоить сбившееся дыхание, которое вздымало его грудь вверх и вниз с частой периодичностью.       Массивная рука оторвалась от его лица, но программист боялся даже посмотреть в сторону убийцы.       И снова тишина, нарушаемая только сбивчивым дыханием и шумом лампы.       Парк уже хотел попробовать взглянуть в глаза садисту, но голые пальцы, виднеющиеся из-под обрезанных перчаток, легли на его лоб, растирая его. Пальцы были мокрыми, видимо от слез Вэйлона. Он боялся говорить что-либо этому психу, Глускину, и собственно не видел в этом особой необходимости.       Под ягодицами Парка тем временем образовалась лужица крови, и ему очень не хотелось, чтобы пытка повторилась. — Ты плакала? — неподдельное удивление в голосе Глускина. — Ох… Я не хотел тебя обидеть! Ты такая нежная… Честное слово, милая, я любого готов прикончить, кто посмеет расстроить тебя!       «Начни с себя, ублюдок!» — мысленно пожелал Парк, сжав зубы и с силой преодолев желание сказать это в слух. Но ответить было надо.       Возможно, это улучшит положение несчастного программиста или угробит полностью, стоит проверить, выбора все равно больше не представляется. — Подожди! Не нужно больше совершенствовать меня, этого достаточно! Ты же любишь меня, да? — выговорил дрожащим голосом Вэйлон, пытаясь посмотреть на лицо Глускина, но долго не мог поддерживать с ним визуальный контакт. Собственные слова показались самому Парку странными, но этим он пытался нащупать ту грань, где безумие и помешательство психа соприкасается с осознанным желанием убивать. Возможно, стоит подыграть безумцу, об этом даже как-то говорили по телевизору, что при нападения человека с явными психическими отклонениями стоит попробовать установить диалог. Звучит, конечно, не особо надежно, но вдруг сработает? Ведь все действия, слова и поступки человека начинаются с мысли. — Конечно, я люблю тебя, дорогая! Как ты могла сомневаться в этом? — Глускин уперся руками о столешницу, стараясь заглянуть в глаза Парку, будто бы уверяя в искренности своих намерений, но тот заметно морщил лоб и испуганно отводил глаза в сторону, изредка поглядывая на, нависшее над ним, изуродованное лицо. — Но я не уверен в том, что ты сможешь быть со мной всегда. На всю жизнь, пока смерть не разлучит нас. Мужчина должен исправлять свою жену, чтобы она стала идеальной. Он должен формировать ее, подчинять себе и наслаждаться своим творением…       Последние слова были произнесены очень тихо, почти шепотом, после чего Вэйлон почувствовал прикосновение к коже, в районе груди. На легкое поглаживание тело отвечало невольным вздрагивание. Все оно было в некоторых местах покрыто синяками и ушибами, полученных за все время с того момента, когда Парк попал в общий поток безумной беготни от монстров Майнт Мэссив.       Тем временем Глускин взял в руки со стоявшего рядом столика с различными медицинскими приборами что-то миниатюрное и блестящее при свете лампы.       Парк не успел сообразить, как жених сдавил его рот рукой, а от нее в нос ударил неприятной затхлый запах, который выделялся от всеобщего своей резкостью.       Сердце бешено забилось, на этот раз уже окончательно слетая со всех петель. Через мгновение Парк почувствовал жжение в груди, возникшее после рассекающей плоть полоской следа и уже не было сомнений, что в руке у садиста было ничто иное, как скальпель.       Острый, маленький ножек с силой вдавливался в грудь, но не на столько, чтобы задеть жизненно важные органы и описывал кровавые круги. Лезвие рассекало плоть с пугающей быстротой.       Парк резко дернулся и попытался пронзительно закричать, но его высокий, полный отчаяния вопль утонул в, плотно вдавившей его голову в столешницу, ладони.       Единственное, что ему оставалось, так это бегать широко распахнутыми глазами по окутанному тенью потолку и невнятно, жалобно мычать.       Скорее всего, Парк в шоковом состоянии, осознавая полную свою беспомощность, решился вонзить зубы в руку своего мучителя со всей силы. А может он уже обезумел, бесповоротно и безвозвратно.       Глускин, зашипев, отдернул руку и ошеломленно принялся осматривать следы укуса, с глубоким непониманием и интересом во взгляде.       Глаза Вэйлона были затуманены чувством приближения неминуемой смерти, только оставался один вопрос — как долго это будет продолжаться?       Он сплюнул на пол и, напрягшись всем телом, зажмурил глаза, говоря быстро и гневно в накалившейся от напряжения воздух: — Ну, давай, придурок, убей меня быстрее! Ну же! Чего ты ждешь, садист недоношенный?       Ответа не последовало. Одна секунда, вторая секунда, десятая…       Может быть время остановилось вовсе? Как это бывает в фильмах, когда помощь приходит в самый неподходящий момент, но приходит же!       Вэйлон хотел уже разомкнуть глаза с этой внезапно промелькнувшей мыслью, но мощный удар кулаком по лицу не дал ему этого сделать. Из глаз как будто посыпались искры, а вестибулярный аппарат начал сходить с ума, теряя ориентир в пространстве. Все будто бы перевернулось.       Руки Глускина затряслись, остановившись на шее Вэйлона. Он не успел даже прийти в себя, как почувствовал их. Пальцы начали сжиматься сильнее, перекрывая путь к легким. — Как же так…? Как же… — обезумевши залепетал маньяк, продолжая душить свою жертву. Парк отчаянно хрипел, пытаясь судорожно глотать воздух, но не выходило, и он просто рефлекторно открывал рот. Лицо уже начало наливаться краской, как резкая хватка ослабла. — Ты предала меня, сука?! Когда же ты научишься следить за своим поганым языком??? — яростно рычал Глускин, и новый удар поражает челюсть Вэйлона с жутким хрустом в костях. — Я выбью из тебя все дерьмо, если придется!!! Слышишь, шлюха?! Ты должна была быть верна мне!       Голос Глускина теперь слышался, словно сквозь воду, уши закладывало. Собственное, учащенное сердцебиение отчетливо ударяло в уши с нарастающей тревогой.       Но Вэйлон слабо улыбался, сквозь боль и страх. Почему? Причина очень проста. Скоро кончатся его муки, очень скоро. И он осознавал это и принимал теперь. Слишком устал, чтобы бегать, прятаться и наблюдать за происходящим вокруг. Носить в себе ужасы Маунт Мэссив невыносимо тяжело, они не забываются так просто, а, возможно, и никогда не перестанут беспокоить его рассудок. Лучше уж пусть они останутся здесь и умрут вместе с ним.       Глускин снова подобрал, отброшенный на рядом стоявший стол, скальпель, окровавленный и до жути острый и, накрыв ладонью голову измученного Парка, продолжил свою операцию.