Любовь во время зимы

Эмоция — специфическое состояние психической сферы, одна из форм целостной поведенческой реакции, вовлекающая многие физиологические системы и обусловленная как потребностями организма, так и уровнем их возможного удовлетворения.

© Физиология человека: учебник. Под редакцией В.М. Покровского, Г.Ф. Коротько.

Заносила в покрасневшую книгу сведения о брачных играх редких монстров.

© Годвилль

      — Мама, а ты куда?       Филия — уже в пальто и шапке, полностью одетая, — стоя у двери, приложила палец к губам.       — Спи. Я скоро вернусь. Просто хочу сходить в храм.       Валь высунул ногу из-под одеяла… и тут же втянул ее обратно. Да уж, в комнате было очень холодно…       — Мама, — прошептал он ей вдогонку, — а мы станем опять драконами?       — Я на это очень надеюсь, мое солнышко. Мы постараемся.       — И ты, и я, и дядя Зеллос?       Филии захотелось побиться головой об стену.       — Пожалуйста, не надо об этом.

***

      В морозном воздухе хрупко и радужно, как льдинки, звенели городские колокола. Тонкие ветви деревьев покачивались на фоне серого, цвета разбавленных чернил, утреннего неба. На улицах кое-где горели фонари — только это и позволяло в такой час передвигаться по городу.       Филия поднялась в храм по заледеневшей лесенке. Ковровая дорожка на полу — в крошках снега и пятнах от воды; у стен стоят, сложив молитвенно руки, несколько людей. Тонкий, как щепочка, подросток, высокий седой мужчина, сгорбленная старушка.       — Возьмете свечку? — обратился к ней помощник священника. Совсем молодой, краснощёкий, с шапкой светлых волос.       — Свечку? — переспросила Филия. Свечи! Свечи из пророчества — она совсем о нем забыла… Девушку резко затопило растерянностью и виной.       — Да, пожалуйста.       — Вы, наверное, впервые такое видите? Это местная традиция. Пламя свечи символизирует молитву. Вы зажигаете свою свечу от любой другой свечи или лампады храма, и дальше можете либо держать ее руках, либо сразу поставить в подсвечник. Одна медная монетка.       — Спасибо.       В храме пока ещё было пусто. Служба должна начаться не раньше, чем через час… Филия и не собиралась на нее оставаться — ей к этому времени нужно было на работу.       Несколько одиноких золотистых огоньков словно парили в сумраке маленького храма, едва ли освещая его интерьер. Центральную деревянную статую Цефеида было почти не видно. В лучшем случае контуры угадывались.       Под потолком храма было маленькое витражное окно. Сквозь него не падал сейчас свет, так что цвета стекол было не разобрать, но…       Филия поднесла свою свечку к огоньку синей стеклянной лампадки.       Разноцветный витраж — раскрашенный во все цвета радуги воображением девушки, а вовсе не сонным, отсутствующим пока на небе зимним солнцем, — напоминал ей о пророчестве, которого она не помнила, и о доме — о храме, — который постепенно стирался из ее памяти тоже.       Зачем она вообще сюда пришла?       На свечке трепетал крохотный, бело-золотой с прозрачным голубым сердечком, язычок пламени. Вот он задрожал, неожиданно дробясь и ломаясь… и выровнялся вновь. По холодным щекам покатились слезы.       — Я не понимаю, какие ещё свечи, — прошептала она.       Филия плакала от бессилия. От бессилия и, может быть… обиды.       — Могу я помочь вам чем-то? — обратился кто-то к девушке. Филия повернулась. Это был мужчина, среднего роста, средних лет, в бело-желтой рясе, в шапочке и с тяжелым амулетом на груди. Местный священник.       — Не знаю. Н-не уверена, что мне вообще кто-то может помочь.       — Я мог бы вас выслушать. Многим становится легче, когда они позволяют себе облечь горе в слова… благодаря которым их горе кто-то сможет услышать.       — Но не обязательно понять.       — Верно. Но быть услышанным — тоже немало.       — Я… — Филия крепче сжала руки вокруг свечки, — я была когда-то жрицей. Пока не узнала, что мои предки во имя бога уничтожили мирный народ.       Ну? Что скажете, господин священник?       Священник нахмурился. Но не осуждающе, а задумчиво и… сочувственно?       — Боги не желают смерти живому. Они не могут. Они ведь боги, — мужчина запрокинул голову, устремив взгляд к темно-серому витражному полотну. — Я не знаю, что тогда случилось, но… нам остаётся только заботиться о живых.       Филия вздохнула, неотрывно глядя на крохотный огонек в своих руках.       «Свечи».

***

      Как ни хотелось Зеллосу прикрыть глаза, забыть обо всем на свете и забраться обратно под одеяло — пришлось вставать, чтобы привести себя в порядок перед завтраком. А после завтрака его ждёт новый рабочий день…       В прошлом его жизнь тоже бывала насыщенной. Даже мазоку могут, если особым образом сложатся обстоятельства, подвергаться ментальному утомлению. Но чтобы так легко отвлекаться — совершать настолько глупые ошибки!       В памяти всплыло воспоминание о том, как Зеллос вчера, уже ближе к вечеру, перепутал улицы… два похожих дома… коробки с заказами…       В кондитерской на это не обратили внимания. Даже подарили леденец перед уходом. То ли в связи с наличием «жены» и каким-то надвигающимся романтическим праздником, то ли потому, что у него «был ребенок»… Леденец он съел по дороге.       Теперь Зеллос, глядя в темное оконное стекло, пытался привести в порядок волосы. Руками. Сравнительно безуспешно. Он бы и не вспомнил о волосах, если бы не увидел отражения… но теперь, поскольку юноша свое отражение всё-таки увидел, выйти из комнаты в таком виде он никак не мог. В какой-то момент Зеллос сдался и взял щётку для волос, которой пользовалась Филия. Дело пошло.       С другой стороны постели, неверным отражением в черном стекле, возился маленький мальчик. Барахтался на спине, словно перевёрнутый жук, гусеницей извивался поверх смятого одеяла. Кажется, он пытался одеваться. Натянул уже и чулки, и штанишки. Волосы у него тоже торчали во все стороны, светло-зеленым вороньим гнездом.       — Может, вернёмся домой? — повернувшись к Зеллосу и бросив возиться с застёжкой штанов, грустно пропищал ребенок.       — Иди сам, если хочешь.       Обиженное сопение.       Зеллос ещё пару раз провел расчёской по волосам и положил ее обратно. Наклонился, поднял с пола свой посох, почему-то лежавший вдоль стены.       Подождите-ка…       — Эй, почему у меня паутина и пыль на посохе? Я тебе разрешал его трогать?       Валь засопел ещё громче, теперь уже виновато. Вредитель маленький. Подтянул к себе одеяло, прикрылся им по самый нос и хлопал над одеялом своими блестящими оранжевыми глазищами. Знает же, что останется безнаказанным…       — Как же ты всем мешаешь, — Зеллос, даже не пытаясь смахнуть с посоха паутину, снова поставил его у стены. — Если бы Филия не усыновила тебя тогда…       — Что? — огромные глаза блестят все сильнее и сильнее. Этот мальчик никогда не умел сдерживать слезы.       Встрепанные белесые волосы, дрожащие детские губы… призраком — перекошенное лицо юноши с рогом посреди лба и полосками на щеках.       Маленький Вальгаав молча вытирал слезы кулачками. Вернуться бы хоть на миг к своей истинной сущности… Сколько эмоций упущено навсегда.       — Ты приемный. Должен же кто-то тебе об этом сказать.

***

      С Филией он столкнулся через несколько минут, в пустом коридоре. Он спешил вниз на завтрак, она — вернулась из каких-то непонятных ночных похождений.       Так и подмывало пошутить про подработку.       Шерстяное платье, поверх — шерстяная кофточка; пальто, шарф и свитер висят у нее в руках.       — Доброе утро, — надо же, какие мы любезные. Можно ответить ей тем же.       — Доброе утро.       Филия остановилась.       — Можно спросить у тебя кое-что?       — Хм? — Зеллос, чуть-чуть заинтригованный, тоже остановился.       — Ты знаешь что-нибудь о свечах?       — Что именно я должен знать о свечах?       — Что-нибудь… серьезное.       Зеллос ничего в ответ не сказал. Ему всегда говорили, что у него выразительное лицо, и он позволил этому лицу выразить недоумение.       Филия сердито наморщила носик. Кажется, в детали вдаваться она не хотела.       — Мне было пророчество.       Чего?       — Когда?       — Несколько дней назад, как раз перед тем, как ты появился и потащил меня в это путешествие.       — Почему ты только сейчас об этом говоришь?       Филия подняла руки выше и прижала пальто с шарфиком к груди. Иллюзорный щит, жест «не-достанешь-я-в-домике», совсем как у мелкого Вальгаава с одеялом.       — Я его не записала. «Отыщи забытые свечи» — это все, что я помню. Нет, не так — «в шаге от края и в шаге от смерти отыщи забытые свечи».       Зеллос раздражённо поджал губы.       — Звучит довольно… бесполезно. Возможно, когда ты окажешься в шаге от смерти, что-то прояснится. Помочь? — шагнул к ней, встал вплотную — ворох тряпок упирался ему в грудь — и легко обхватил ладонью за шею. Как удачно она связала себе руки этим пальто.       Филия облизнулась, коротко и нервно.       — Я тебе вроде ещё нужна для спасения мира?       Ах да. Но если одна маленькая ящерка считает, что это делает ее неприкосновенной… она ошибается.       — Не волнуйся, я знаю, когда остановиться.       — Хмпф, — бесстрашно фыркнула Филия. Задрала подбородок — словно приглашая схватиться поудобнее. Ну разве можно в таком отказать?       Несколько секунд молчания, теплая кожа, едва ощутимая пульсация под пальцами. Это веселее, чем тогда, в храме Древних. Намного веселее. Ладонь лежит удобно и плотно, нажим медленно возрастает… какая изящная, тонкая, безупречно белая шейка… синяки — это плохо, это сломает образ «хорошего мужа», но, в конце концов, у нее есть шарф…       А потом «веселье» вышло на новый уровень.       Мгновенно. Неожиданно. Познавательно.       Зеллоса захлестнула боль — непривычная, яркая, насыщенная, до цветных кругов перед глазами. Тело само собой предательски согнулось в три погибели, перехватило дыхание, руки опустились. Ну вот почему у людей — а точнее, у мужчин — такое неудачное строение тела?! Знал бы, что окажется в такой ситуации — заранее стал бы женщиной. Всю жизнь бы женщиной ходил…       Кажется, это она коленкой…       Краем глаза отметил, что Филия удаляется довольным танцующим шагом. Разве что хвостиком не виляет.       — Так тебе и надо. Мусор-извращенец.       Постепенно отпускало. Диафрагма заработала, позволяя возобновить жизненно необходимый процесс дыхания. Зеллос издал странный булькающий звук — нечто между возмущением, смехом и одобрением.       О да, он почти забыл, какой Филия бывает.       Ее есть за что уважать.

***

      Постели лежали несобранными. Валь, полуодетый, сидел, забравшись на матрас с ногами, и медленно-медленно повернул голову в сторону открывающейся двери.       — Ты не моя настоящая мама? — прошептал, обнимая подушку, мальчик.       «Кто тебе такое сказал?»       Понятно, кто.       «Я не виновата!»       Это его только испугает.       «Прости, прости, прости!»       Не хватало самой сейчас расплакаться.       — Это уж как ты решишь, — Филия подошла к Валю и опустилась рядом с ним на колени. Бросила на пол вещи, протянула вперёд доверительно открытую ладонь.       — Я бы хотел, чтобы настоящая, — лёгкое касание, подушечки к подушечкам пальцев. Мгновение, другое… Детская ладошка потяжелела и сжалась вокруг ее руки. — А почему тогда ты стала моей мамой?       — Потому что я очень хотела ей стать.       Все остальное было пока неважно.       Однажды они обязательно поговорят об этом: об одиночестве, потерях и горе, о ручьях из драконьей крови, трёх жизнях последнего Древнего, о мести, обернувшейся надеждой, о лжи и тысячелетней ненависти… Когда-нибудь Филия все ему расскажет. Когда-нибудь, но не сейчас.       Зеллос, мерзавец. Он же обещал, что не будет говорить Валю…       Чем дальше, тем больше хотелось просто бросить его одного, вместе со всем этим его «мероприятием», к чертям.

***

      Когда Зеллос вернулся в их общую комнату — вечером, после очередного тяжёлого рабочего дня и невнятно-холодного ужина, — Филия и Валь уже сидели на матрасе под одним одеялом. На полу перед ними стояли термос, две кружки и тарелка с горелым печеньем.       Из открытого рюкзака выглядывал кошелек Филии — заметно круглее, чем вчера. Это хорошо. С нее бы сталось и с работы отпроситься, чтобы целый день напролет мальчишку успокаивать… с печеньем, надо же…       — Только попробуй ещё хоть слово ляпнуть, — прошипела девушка вместо приветствия.       — Не буду, — улыбнулся Зеллос. — Мы это уже обсуждали.       Прямо сейчас, когда ребенок не в состоянии ничего понять, рассказывать ему о драконьих разборках и трагическом наследии Древних будет откровенно неинтересно.       Валь шмыгнул носом. Филия прищурилась, промолчала и потянулась за печеньем.       Спустя какое-то время — когда обломки печенья закончились — мальчик потянул на себя одеяло, свисающее с плеч Филии, вцепившись в него кулачком. Филия ещё сильнее наклонилась к маленькому Вальгааву. Тот обхватил ее руками за шею и уткнулся лицом в грудь.       — Я всегда думал… что ты моя родная мама. Ты ведь тоже дракон, как и я.       — Ты же сам знаешь: у меня нет перьев, и шкура другого цвета, — вздохнула Филия.       Обняла его, захватив руками обе стороны одеяла — словно накрыла крыльями. Бело-рыжая крупная клетка, отчётливый след утюга.       — Я выбрала тебя. Я хотела быть твоей мамой. Я люблю тебя больше всех на свете.       Зеллос за это время успел повесить куртку, начал стелить свою нехитрую постель, и вот уже несколько лишних секунд крутил в руках несвежее шерстяное одеяло, не решаясь ни хлопнуться усталым человеческим телом на матрас, ни уйти из комнаты. В итоге бросил все, сделал шаг назад, подпрыгнул и сел на подоконник. Спина упиралась в ледяное стекло.       — А почему тогда он это сказал? Просто так, чтобы меня расстроить, — пискляво жаловался мальчишка.       — Потому что завидует тому, что ты мне нравишься больше.       Какой же сопливый кошмар. Обоих хотелось придушить подушкой.       Нет, у этой ящерицы точно что-то было не в порядке с головой. Как она может умиляться, глядя на того, кто однажды в кашу растоптал ее сердце? На припадочного психа и головореза, на первый, да и второй, взгляд совершенно неотличимого от истинных мазоку?       В чем разница, в конце концов?       В том, что Вальгаав теперь выглядит как ребенок?       Это что, получается — она и с Фибрицио стала бы сюсюкаться?       Зеллос повернулся, чтобы погасить огонек лампы, стоявшей рядом с ним на подоконнике. Возможно, это заткнет их.       — Оставь пока, — остановила его Филия.       А потом тихонько запела.

Не плачь, малыш мой, все в порядке,

Сожми мою руку и не отпускай.

Я тебя сберегу от всех бед и напастей,

Я буду рядом, только не плачь,

— девушка нежно погладила ребенка по щеке.

Ты пока невелик, но я знаю — силен.

Я тебя обниму и согрею своим теплом.

Связь между нами нельзя разорвать,

Я буду рядом, только не плачь.

Ведь в сердце моем навсегда,

Да, в сердце моем навсегда,

      — запела она увереннее и громче, —

С этого самого дня ты будешь в сердце моем.

В сердце моем навсегда.

Не слушай чужие слова —

      Филия мотнула головой, плотнее прикрывая малыша одеялом и распущенными длинными волосами, —

Ты в сердце моем навсегда, навечно.

Не слушай их.

С чего им знать?

      — в высоком голосе скользнула обида и, кажется, даже капелька яда, —

Нужно нам друг друга любить, оберегать.

Однажды поймут они, знаю…

Судьба позовет — и ты должен быть сильным,

Я могу быть не рядом, но я верю в тебя.

Однажды поймут они, знаю…

Мы с тобой им покажем!

      Приемные мать и сын, взявшись за руки, дружно подпрыгнули на матрасе. На лице мальчика сияла широкая зубастая улыбка.

Ведь — в сердце моем навсегда,

Да, в сердце моем навсегда,

С этого самого дня ты будешь в сердце моем.

В сердце моем навсегда.

Не слушай чужие слова —

Ты в сердце моем навсегда, навечно,

Вечно, вечно.

      В дверь громко, недовольно постучали.       — Прекратите завывать!       — Ой, извините! — виновато пискнула Филия.       Переглянувшись, бывшие драконы рассмеялись.       Несколько минут спустя эти двое вылезли из-под одеяла, вытащили из распотрошенного рюкзака зубную пасту и щетки, и, держась за ручки, направились в ванную. Вернувшись, Филия, зевая, пошла к подоконнику. Сам Зеллос в это время уже ушел оттуда: искал в рюкзаке свои гигиенические принадлежности.       От окна раздался возмущенно-брезгливый вскрик. Мышку увидела?       Зеллос обернулся.       — Зеллос, ты что, брал мою расческу?! — лампа на подоконнике едва светила, не давая юноше рассмотреть мир в цвете, обрисовывая лишь контуры существ и предметов. Филия плыла к нему сквозь ночь, как разгневанный призрак. Ее ночнушка угрожающе, поистине демонически колыхалась.       — С чего ты взяла? — самое невинное лицо столетия.       — На ней твои волосы!       — У тебя же… зрение плохое?       — Не настолько плохое! — девушка ткнула в расческу пальцем, а потом занесла ее для удара, как разящий меч.       Он никогда раньше так не боялся оружия, даже меча Гаава или оружий Темной Звезды.       Маленький Вальгаав победно расхохотался.