fragments

Хосок фальшивый. Насквозь. Чимина от его улыбок во все 32 и ора 24/7 блевать тянет по-страшному. Потому что эй, хён, кого ты пытаешься обмануть? Ты не Надежда, ты – Безнадега. Тяжелая, черная, беспросветная: в глазах нервных, которые прямо никогда не смотрят, все время куда-то мимо, вскользь, в пальцах беспокойных, в каждом дерганном движении. Чимин искренне не понимает, почему другие не замечают на дне Хосокова смеха нотки подступающей истерики, почему не слышат, как Хосок избавляется от своего ужина, запершись в туалете, почему не чувствуют мерзкий сигаретный запах от его рук, не видят, как он иногда зависает на несколько минут посреди оживленного разговора, забившись куда-то в угол и таращась бездумно в пространство. Мемберы шутят про лошадь, и Хосок ржет с готовностью, типа да, классная шутка, чуваки, в тысячный раз звучит еще смешнее. А потом запирается в танцевальной студии до рассвета, изводя себя бесконечными репетициями, потому что да, по сравнению с Сокджином, он не красавец, да, по сравнению с Тэхеном и Чонгуком - не певец, и, да, по сравнению с Намджуном и Юнги - даже не рэпер. Хосок часто спрашивает себя, как, черт возьми, он умудрился попасть в эту группу, ибо даже звание лид дэнсера того гляди уведут из-под носа. И Хосок раз за разом повторяет связку, которая не дается ему с завидным упорством, потом несколько раз прогоняет всю хорягу от начала до конца, бесится, потому что гребаная связка теперь получается, но зато не получается переход после нее, и вообще все не то и не так, и, блять, какого хера. Икроножную мышцу сводит от усталости спазмом, и Хосок ни разу не элегантно валится на пол, больно приложившись костлявой задницей. Он злобно шипит, растирая пульсирующую конечность и пытаясь перетерпеть приступ, когда дверь за его спиной открывается несмело, и этот вот звук на грани слышимости вдруг кроет диким раздражением. Хосок оборачивается, ощерившись, посмотреть, кого принесла нелегкая, и ему выть хочется, потому что это чертов Пак Чимин, по сравнению с которым Хосок уже почти и не танцор, и какого хуя ты тут забыл посреди ночи, ублюдок. Последнее он, кажется, говорит вслух, потому что у Чимина лицо сначала вытягивается очень удивленно, а потом вдруг становится таким.. понимающим, что, ахах, правда, что ты можешь понимать вообще, пусанский валенок. У Хосока на лице «не подходи» огромными жирными буквами читается, но валенок то ли совсем идиот, то ли бессмертный – он подходит, садится на пол рядом и тянет свои клешни короткопалые к Хосоковой ноге. И тому бы по-хорошему врезать по ним как следует, да и смотрятся они, осторожно, но умело ноющую мышцу массируя, убого до издевательского хохота, и Хосоку мерзкопротивно, но он отчего-то не смеется, зачем-то смотрит, глаза свои насилуя. Чимин, похоже, совсем конченный, потому что клешни свои повыше переставляет и в глаза заглядывает трогательно-умоляюще, и это бы, конечно, подействовало на падких до милоты фанаточек и на Юнги, который весь из себя суровый андеграунд, а на деле та же фанаточка. Но это же Хосок, и Хосоку теперь немного понятнее, почему мелкий постоянно за ним таскается, долгие тяжелые взгляды из-под челки бросает и в руки тычется. И от этого еще смешнее, потому что Чимина Хосок ненавидит особенно – тот за последнее время из пухлощекого заморыша с тонким писклявым голосом превратился во второго золотого мальчика: и похорошел, и вокал подтянул, и танцует так, что все засматриваются. И это так пиздецки нечестно, что просто все. Конец. До свидания. И, какова ирония, весь такой идеальный Пак, мать его, Чимин, приперся опять за Хосоком в студию, как и много раз до, когда заходил, сидел молча у стеночки, или и вовсе снаружи торчал под дверью верным песиком. Хосоку его в кровавые ошметки разодрать хочется, размазать тоненьким слоем по полу, чтобы стереть это отвратительное выражение сопереживания с холеного личика. - Ты влюбился в меня, что ли? – спрашивает резко, с издевкой, брезгливо физиономию напротив разглядывая. Чимин словно от пощечины дергается, смотрит долго растерянно, пальцами в Хосоково бедро до синяков впиваясь, открывает рот, силясь сказать что-то, а потом захлопывает с щелчком и как-то жалко улыбается. - Наверное? Хосок понятия не имеет, что им движет, просто вот он сидит и от ненависти тихо плавится, а вот уже подается зачем-то вперед и пробует на вкус Чиминовы губы. Не то, чтобы ему хотелось, просто вдруг пришло в голову. Чимин сначала испуганно замирает загнанной антилопой, а потом весь сдувается, словно из него воздух выпустили, тянется навстречу и за плечи Хосоковы пальцами хватается. Хосоку чудится, что у Чимина даже губы дрожат, такой он весь вдруг нисколько не золотой мальчик, а просто обычный Пак Чимин, который как-то раз заметил, какая у Чон Хосока улыбка фальшивая, начал наблюдать исподтишка и сам не успел понять, как с грохотом втрескался. В того Хосока, который злой, в самом себе разочарованный, неуверенный. Такой.. настоящий, без всех этих твшных образов. Острый, худой, ломкий – Чимин об него искололся, изрезался, но все равно летит на огонек глупой бабочкой, торопится ухватить, пока дают, жадно целует Хосокову тонкую нижнюю, а потом едва не скулит от отчаянья, когда Хосок отстраняется и глаза в глаза по слогам выплевывает: Ты Мне Отвратителен. И зачем-то за вторым поцелуем тянется.