fragments

Безошибочно найти взглядом знакомую макушку в пропахшей сигаретным дымом захламленной комнате, протиснуться между телами, чтобы сесть вплотную, притереться плечами и бедрами. Не то, чтобы действительно необходимо, скорее просто по привычке. Видеть, слышать, чувствовать кожей. Этакая легкая внутренняя потребность в чужом присутствии. Тэхен ему открытой пивной банкой салютует и отворачивается, продолжая что-то возбужденно рассказывать. Чимину в суть вникать не обязательно, достаточно ловить звуки голоса и глазами обводить контуры профиля. У Чимина зрение -5, но когда вот так близко, что соприкасаться коленями, все становится четким и правильным, глаза сами находят привычно маленькое, едва заметное на кончике носа пятнышко родинки, спускаются к впадинке над верхней губой и залипают чуть ниже, отслеживая, как эти губы к жестяной кайме прижимаются, как дергается выпуклость кадыка, и как потом Тэхен своим пивом давится, пуская пузыри от смеха, когда Хосок внезапно с дивана подрывается исполнять танец девчачьей группы, звучащей фоном в телике, но спотыкается об Намджунову километровую ногу и нелепо на пол валится. - Ну и свинья же ты, отвратительно. - выходит на удивление искренне, между попытками вытереть образовавшееся на Тэхеновой белой футболке мокрое пятно и пнуть пяткой Хосока, ибо нефиг так ехидно гоготать с пола, лежишь - вот и лежи себе. Тэхен тоже ржет весь такой довольный-радостный и липкими клешнями к Чимину тянется, так, что то ли по этим самым клешням треснуть хочется, то ли всем собой под них подставиться, и на, можешь портить мою любимую рубашку, только продолжай улыбаться так дальше. Пожалуйста. А потом Тэхен с визгом оказывается стянут с дивана за ногу и вовлечен в полупьяную возню на выцветшем линолеуме - Хосок хоть и хен, но какой-то бракованный. Жалобы на острые Хосоковы коленки греют душу своей беззлобностью, и Чимину просто смотреть снова достаточно. И пускай что-то скребется тревожно под ребрами, мол, эй, чувак, это как-то неправильно - Чимин открывает бутылку и топит скребущееся высокоградусным, ибо смеющийся Тэхен, черт возьми, - единственное, что есть в его жизни правильного. А потом приходит опоздавший Чонгук, и возня затихает сама собой, потому что Тэхен лезет приткнуться на подлокотнике Чонгукова кресла, пихает в руки младшему еще одну открытую и весь настолько очевидно любименяпожалуйста, что непонятно вообще, каким Чонгуком надо быть, чтобы не дошло еще. У Чимина неприятно-холодно с той стороны, где притирался к бедрам бедрами, а внутри щемит болезненной нежностью, потому что Чонгук что-то там спрашивает, а Тэхен светится в 220 вольт лампочкой и просто у лы ба ет ся. Он ведь тоже хен, и тоже бракованный: перекидывает руку через плечи младшего, гладит основание шеи подушечками пальцев и взгляд такой теплый мягкий, что можно как в плед закутаться. И все бы ничего, только хенского в этом ни капельки, хоть Тэхен никогда и не признается. Чимин свое внутренне скребущееся тоже идентифицировать категорически отказывается, потому что боится больше никогда не почувствовать это светлое нежное, когда Тэхен не ему улыбается.