Мы не могли не

В битве при Вальми двадцатого сентября 1792 года австро-прусские войска и отряды французских эмигрантов, шедшие на Париж с целью задушить революцию, были отброшены французскими революционными войсками и вынуждены начать отступление. Эта битва означала перелом в войне между революционной Францией и коалицией европейских монархов. Французские революционные войска перешли в наступление и вскоре очистили Францию от интервентов. Девятнадцатого сентября, девяносто второй год. — Laissez-moi! Арсений застрял. Застрял в клятой Франции, в Богом забытом Вальми, в грязи и слякоти, в горниле этой чужой войны, в рядах этих чужих войск — застрял, как муха застревает в меду в жаркий летний день, когда в сад выносят столики с чаем и всё семейство кушает сласти, а младшее поколение племянников и племянниц носится вокруг, развлекая себя всевозможными забавами, доступными детскому воображению. В такой день, когда заезжает по предварительной договорённости сосед-помещик со своими хорошенькими дочерьми — глуповатыми, да, но хорошенькими; и глазу приятно, и душе легко любоваться красотой солнечного дня и солнечных улыбок полузнакомых девиц на выданье. Арсений бы даже не возражал послушать шумные матушкины намёки на то, что ему давно уже пора жениться, потому что она хотела бы увидеть внуков, а Антон в своих жестоко скупых письмах явно не настроен на семейную жизнь и даже на возвращение домой, так что Арсений — её милый серьёзный Арсений — единственная надежда на счастливую старость в качестве любимой и обласканной заботой внуков бабушки. И теперь Арсений застрял во Франции с родительским наказом найти и вернуть блудного сына в лоно семьи — сына, которого он ни разу в жизни не видел и с которым даже в семейных письмах не обменялся ни единой строчкой. Восемь лет назад отец Арсения женился на матери Антона: оба давно вдовые, у обоих вполне взрослые дети — так они посчитали, по крайне мере. Счастливые молодожёны в те первые годы не хотели излишне обременять своё любовное уединение, и Арсений, уже столичный студент, дорвавшийся и пробующий на вкус свободную от родительского контроля юность, был с их решением вполне согласен и потому проблем не создавал, а вот Антон — Антона отправили к дальним родственникам во Францию, откуда за прошедшие годы он в Россию ни разу не приехал и напомнил о себе лишь парой дюжин не самых длинных и не самых тёплых писем. Арсений понимал его и понимал, что вряд ли получится уговорить его вернуться, но просьба матушки — а он привык называть её матушкой — и его обещание связывали по рукам и ногам, не оставляя выбора. Он застрял здесь и будет присматривать за сводным братом, пока тот не соизволит прислушаться. Радости это не доставляло никакой. — Laissez-moi! — низко и зло прошипел паршивец, когда Арсений во время первого их разговора схватил его за руку, пытаясь не дать уйти и так всё и закончить. — Je ne vous connais pas! Хотя узнал, конечно, — ему несколько раз отправляли семейные портреты. Не сказать, чтобы Арсений там получался точной копией самого себя, но сходство проявлялось, и узнать его не было невыполнимой задачей. — Laissez-moi! — повторялось изо дня в день, пока революционные войска продвигались навстречу австро-прусским интервентам и Арсений продвигался с ними, чудом не схлопотав французскую пулю, несмотря на то, что на вопрос сослуживцев и начальственных офицеров «Qui est-ce, Antoin?» Антон неизменно отвечал «Pas important». Видимо, за пределами слышимости Арсения он всё-таки не был совсем уж не важен, и это давало слабую надежду — до каждого следующего разговора наедине. Этот их разговор отдавал кислым привкусом молодого вина и последней попытки. Войско расположилось ночевать на подступах к Вальми, и солдаты в большинстве своём притворялись спящими, смиряясь за ночь со знанием, что завтра предстоит важный день, важное сражение — а для многих, возможно, и последнее. Антон и Арсений грели промёрзшие руки у одного из костров и мешали ночь с двумя языками — Антон помнил русский, хоть и сбивался всё время во французскую речь: — Tu n’es pas un vrai Français si tu ne défendre la France! La Republique! — он горячился, и глаза горели, но как-то всё больше усталым ровным огнём с редкими вспышками-проблесками, и в больших крепких руках подрагивала фляга. — C’est pas ma guerre, pas ma revolution, Antoin, — искры от костра мерцали вокруг Антона угасающими звёздами, и Арсений некстати подумал, что его брат мог бы легко взволновать и вскружить голову Петербургскому обществу, пожелай он этого хоть на мгновение. — Lâche! — беззлобно фыркнул Антон и поёжился от порыва ветра. — Ты так легко называешь чужих людей своей семьёй, но встать рядом на поле боя никогда не будешь готов. Арсений знал эту его горечь изнутри, пусть и недостаточно, пусть и в лёгкой форме, пусть и не мог в полной мере сравнять своё одиночество с тем, как жил всё это время Антон. — Ты не чужой, — спокойно ответил он. — Я знаю, ты так думаешь, но тебя ждут дома, правда ждут. О тебе думают, о тебе переживают.  — Mais oui, — огонь костра всколыхнулся, когда Антон подбросил ещё одно полено к уже прогоревшим деревяшкам. — Я не был нужен тогда и я не нужен сейчас. Это всё её сентиментальный порыв, не более. Арсений потянулся коснуться руки, но Антон отстранился, не позволив непонятного жеста. Над ними и ночной тишью разлилось тяжёлое неприятное молчание. Если бы только моглось, если бы получалось подобрать нужные Антону слова. Арсений жалел теперь, что так отстранился в своё время от семьи и от этой её новой части. Хотя какой уже новой, они друг другу давно не новые люди, но всё же никто — странная перипетия и прихоть судьбы, подпитанная зачерствевшей обидой. Он ведь тогда тоже не был нужен, но успел обзавестись университетскими знакомствами, которые удерживали на расстоянии свербящее чувство опустошения, а каково было Антону, совсем мальчишке, ребёнку, нуждавшемуся в любви и привязанности? Арсений не мог тогда думать не о себе, но если бы задумался хоть на мгновение, если бы не отрешился, если бы только был взрослее и спокойнее, как сейчас. Здесь и сейчас, он знал, их прошлое имеет все шансы стоить им их жизней. — Антон, она корит себя, — Арсений качнул головой. — Она не говорит вслух, но это видно. Она жалеет, они оба жалеют, что так поступили, и хотят исправить это. Они ждут тебя дома, в семье. Негромкий смех Антона ударил его пощёчиной по лицу:  — Франция мой дом и моя семья, — он поднялся, собираясь уходить. — Я, может, и хотел бы узнать тебя, но мой дом нуждается в защите.  — Антон, пожалуйста! — Non, pas possible. Laissez-moi, monsieur Popov. Арсений остался у костра один, всю ночь смиряясь со знанием, что не бросит Антона — не из-за обещания родителям, не из-за морали и совести, а потому что — не ещё раз, не снова. Утром он упрямо встал рядом с Антоном в клятый французский строй — и был рядом, пока вокруг них бились и погибали, пока вокруг горело и дождило, пока от Богом забытого, но теперь отмеченного историей Вальми оставался почерневший остов, пока солдат становилось всё меньше, а пролитой крови всё больше, пока не онемели от усталости тело и разум. Пока не заслонил собой Антона назло им обоим, пока не услышал, что его зовут братом на отчаянно срывающейся смеси двух языков. Пока сквозь боль не почувствовал последнюю благодать искупления — оказалось, проповедники не врали, оно так приходит, через боль и отречение, хотя они и имели в виду наверняка другую боль и другое отречение. Он так много не сделал, как теперь думалось и представлялось, так пусть юнец — надо же, дрожит от напряжения и усталости, но тащит его — сделает за него, пусть знает всегда, что всё-таки был важен своему странному чужому человеку, пусть никогда до конца не поймёт этого, потому что Арсений и сам не понимает, но пусть останется с этим до конца. Это была не его война и не его Республика, но почему-то она всё равно его забрала — и он не успел узнать, возможно, того, кто стал бы ему самым важным. Забрала она и Антона спустя пару месяцев.