Мы не могли не

Мы не могли не             встретиться на войне, Не погореть в огне Орудий и криков битв. С колен не могли не встать, Отечество защищать, И веру свою защищать, Чрез шёпот скупых молитв. Самый конец прекрасной нежной эпохи пришёлся на юность Антона Андреевича: там остались балы и танцы, нежный перезвон хрусталя и смеха, игра в фанты, мягкий флёр жемчуга на коже, и светлые платья, и безукоризненная выправка — равно в осанке и в делах. Он успел испробовать всё это: не наспех, не второпях, а comme il faut – как следует. Он был прилежным юнцом под родительской опекой, был повесой и законодателем мод, был влюблённым и возлюбленным, был никому не известным и был знакомым со всеми. Он успел со всем этим распрощаться безболезненно и незаметно, с естественной скоростью движения чувств в двадцать четыре часа в день. Его, Антона Андреевича, юность осталась непогрешимыми воспоминаниями в голове и в хрупком материальном мире: остались трофеи приключений, остались письма, тетради и дневники – если их ещё не сожгло проклятым красным пожаром. Один дневник останется, уцелеет любой ценой – Арсений так решил и такую дал себе клятву, сжимая в руках и пряча во внутренний карман пальто взбухшую от записей тетрадь мягкого кожаного переплёта. Арсений смотрел на уходящий в горизонт берег. Несколько часов назад он побелевшими губами и дрогнувшим голосом давал такую клятву о себе Антону Андреевичу лично. Горло сжало тогда – и до сих пор не отпустило. Арсений стоял перед ним – перед сдержанно заботливым другом из детства, которое было как будто в другой жизни, – и даже порывался спорить с решением командира. Сжимал кулаки, и сердце грохотало, и трясло от обиды и негодования – он не несмышлёный ребёнок и не милая жена, так почему же его отправляют с ближайшим кораблём в Европу? Разве не может он быть здесь, быть при нём, и сражаться, и помогать ему, Антону Андреевичу, в этой новой войне? - Ты помнишь, Арсений, мы разговаривали о великой Французской революции? – спросил тогда Антон Андреевич. Тогда. Тогда Арсений был ребёнком, как и Антон, если строго судить, – любитель ребячиться, подельник и соратник Арсения во всех его затеях, играх и шалостях с самой первой их встречи. Арсению было восемь, Антону двадцать один, когда Шастуны стали соседями Поповых, и с тех пор их невозможный союз сводил с ума всех домашних и каждого гостя, имевшего несчастье стать объектом их внимания. Антон был его первым чувством, надёжным другом и верным братом, Антон был целым огромным миром, который Арсений жадно изучал наравне с окружающей действительностью, кажется, всю свою жизнь. Когда он был рядом, они разговаривали, спорили, ссорясь и мирясь, находили истину, соглашались друг с другом, зачитывались книгами, изучали всё, что только приходило в голову. Любой мог стать предметом их хитрого розыгрыша или шутки, любой, заслуживший их доверие и уважение, мог рассчитывать на помощь словом и делом. Когда Антон уезжал, Арсений зачитывался оставленными заметками и адресованными ему лично письмами с вкладышами путевых наблюдений и наскоро набросанных стихотворений. Арсений хранил эту тайну – тайну поэзии и прозы Антона, мечтая однажды стать владельцем газеты или какого-нибудь издательства, стать тем, кто будет публиковать и прославит имя Антона Шастуна не как военного, но уже как талантливого автора. Потом, когда приблизилась и началась война, первый бой Арсения был дома, с родителями – за право уйти на фронт, защищать и отстаивать своё. Тот бой он выиграл с условием быть подле Антона, быть его подчинённым и слушаться приказов командира. Тогда Антон стал командиром, стал Антоном Андреевичем, капитаном Шастуном, и Арсений полюбил ещё больше его честность, доблесть, верность и военные умения. И то, что в уединении его кабинета они всё ещё были Арсением и Антоном. Тогда-тогда-тогда. Сейчас Арсению восемнадцать и всё, что связано с Антоном, будет отныне – тогда. Арсений тогда, пару часов назад, кивнул, глядя в осунувшееся усталое лицо: - Мы говорили, что Жан-Жак не хотел всей той жестокости и что он, должно быть, возненавидел себя за то, что вдохновил людей проливать реки крови. - И что я сказал тогда, помнишь? - Ты спросил, чего стоит вся эта кровь, если её пролили лучшие люди, а худшие остались жить дальше на обломках прежнего мира, и этим заставил меня задуматься. Антон Андреевич – тогда – улыбнулся, собрав лучи морщинок в углах глаз: - Ты был так воинственно настроен, но всё же сменил гнев на разум. Мне, – он до боли сжал руки Арсения в своих, – мне важно знать, что ты есть. В воздухе повисло тогда единожды высказанное ими и более не обсуждаемое знание о прошлом – знание на грани мистики и модного оккультизма о том, что нельзя так глупо терять – свою жизнь, чужую жизнь, друг друга. Арсений всё равно потерял. Он больше никогда не будет знать, есть ли Антон хоть где-нибудь – сражается в тёмном полевом мундире, мешая доблесть и глупость в равных пропорциях, или растерзали его остервеневшие революционеры? Постареют ли когда-нибудь черты его лица, озимеют ли в почтенном возрасте или застыли навсегда зимой восемнадцатого, девятнадцатого, может быть, двадцатого года? Будет ли светить ему спокойное солнце и петь беззаботные птицы или оглушило канонадой и дробью орудий? Сколько ещё стихотворений он успеет написать, не замечая в порыве сложения слов, что запачкал руки чернилами и вместо промокашки прошёлся по странице ладонью? Успеет ли? Будет ли снова зачёркивать строки, как на страницах того дневника, что отдал ему? Мы не могли не встретиться на войне. Не мой, не… Арсений захлёбывался чёрными водами океана вокруг него и записями, в которых остался ему Антон. Захлёбывался горчащими воспоминаниями, необходимостью и невозможностью вернуться и встать за плечом – так, чтобы его не видели и о нём не знали, но он мог бы защитить, закрыть собой, если понадобится, чтобы не быть тем, кого закрыл собой от войны Антон. В Париже его встретили мать и сестра, и на чудом уцелевшие средства они отправились в Штаты. Мистер Попов, как чутко ни вчитывался и ни вслушивался в новости, так никогда и не смог узнать, есть ли ещё Антон Андреевич. Господин Шастун менял местоимения в своих фронтовых стихах ровно до тех пор, пока не напоролся на красноармейский рабоче-крестьянский штык.

Вам, безусый седой юнец             Не должно в этой треклятой войне —             хоть в холоде, хоть в огне — Не выжить, не уцелеть.