to hold onto in the dark

«Эксперимент номер мммм, два? трехсторонний дрифт человек-человек-рой. Предыдущий эксперимент прошел успешно, однако в долгосрочной перспективе дал — знакомый тяжёлый вздох — некоторые осложнения». Серый старенький диктофон покоится на строгой синей юбке на последнем уровне старого Шаттердома. Штаб-квартира в небоскребе Гонконга была красивенькой, конечно, но для исследований особо опасных объектов не было ничего лучше и безопаснее отдаленных, хорошо укреплённых баз. Мако кажется, что она слышит шум океана, но, может, это её воспоминания. Она провела большую часть жизни в таких коробках из железа и бетона, одинаковых в планировке, слишком больших для человека. Но в её детстве шаттердомы были муравейниками, в которых кипела деятельность, а сейчас в обветшалых стенах насчитывалось около тридцати ученых и вдвое больше охраны. Они прятались по лабораториям, как в норы, прятались от её взгляда и оживали только тогда, когда на совместных планёрках удавалось представить что-то новое или хорошенько поспорить между собой. Один Германн приветствовал её тепло, но Германн сейчас за закрытыми дверями лаборатории, в которую она не имеет сил войти. За стеклом его ассистенты снимают показатели с датчиков жизнедеятельности, подключенных к двум телам. «…если вы этого ещё не сделали, кто бы вы ни были, не прерывайте дрифт, если состояние не критическое, — продолжает усталый голос — Критическим состояние считается если…» Диктофон она заметила даже прежде, чем всё остальное, прежде чем вызвала подмогу в виде учёных и ещё десяти охранников, прежде чем проверила пульс. И, как учил Ньютон, прослушала запись прежде, чем дать действовать всем остальным. Оба они сейчас в той комнате, из которой она ушла, чтобы не мешать людям делать их работу. Она сделала всё, что могла, и всё-таки, переслушивая в пятый раз запись, думает, не могла ли она это предотвратить? Когда могла она вмешаться, чтобы не допустить произошедшее? Но она была слишком занята, следя, чтобы человечество, победив общего врага, не разорвало себя самоё на части. Саммиты, конференции, вспышки фотоаппаратов, интервью, встречи, «Райли, пожалуйста, не забудь принять таблетки» — воспоминания смешиваются, ужасно хочется покрасить две пряди снова в синий, но она этого не сделает. Тоска захлёстывает её, вперившись взглядом в дверь, Мако заставляет себя вслушиваться в голос. Пустота коридора отзывается эхом, и она, как в детстве в подворотне Токио, как тогда, посредине океана, повторяет «пожалуйстапожалуйстапожалуйста» со всей отчаянной надеждой, на которую способна. «Ненаучное отступление — пауза достаточная, чтобы сглотнуть страх в горле. — Я хотел бы прояснить причину, подвигшую меня на этот поступок. Почти одиннадцать лет назад один — мягкий смешок — очень-очень глупый человек сказал, что если он умрет, то вина будет лежать не на его безрассудном поведении, непомерной вредности, желании знания и славы, а на мне. Это были глупые слова глупого человека, и я был бы глупцом, если бы действительно поверил им. И то, что я сейчас делаю, я делаю не из чувства вины, а потому что я хочу сказать, какой же ты идиот, Ньютон. А ты бы рассмеялся мне в лицо, и-» Мако может увидеть внутренним взором, как он стоит, без трости, опираясь на тележку с нейромостом, с диктофоном в руке, запрокинув голову и крепко сжав веки. Он молча стоит так перед дверью, а затем входит в комнату, куда его впускают без вопросов с любым оборудованием, и где знакомый голос говорит: «О, привет, Германн», — и незнакомо улыбается.