Комната, в которой...

— Сынок, зачем ты встал? — взволнованно воскликнула женщина, отрываясь от сериала по телевизору и направляясь в коридор. Чонгук трясущейся рукой пытался натянуть на ногу кроссовок, пока другая покоилась на стене, не позволяя ему рухнуть вниз. Внутренности колотило буквально во все стороны, превращая в непонятное месиво. По крайней мере, так ему казалось, когда он наклонялся за обувью. Он не мог понять, что именно послужило причиной американских горок внутри: телефонный разговор с Тэхеном или чертов жар, из-за которого он не мог вспомнить, как они с ним расстались в коридоре. Это было и не важно вовсе. Хотелось просто выбраться из этого тесного пространства, найти хена и… А что дальше? Что он должен делать дальше? Тэхен ведь ничего не обещал. Он даже не знал и не знает о его чувствах. Обвинять его в чем-то было бессмысленно… — Сынок, что такое? — мама в панике ухватила его за руку, не давая развернуться к двери, — Что случилось? — Пожалуйста, — почти крича сказал Чонгук, вырываясь из хватки, — Не надо трогать меня! Под недоумение Миндже он вывалился в коридор, чуть ли не снеся костылем новенький почтовый ящик. Глаза жгло от подступающих слез, и он с трудом сдерживал их, пока ковылял на одной ноге в сторону выхода. Слезы — удел слабых. Так всегда говорил отец, но Чонгук никогда не понимал, почему же тогда тот тихо плакал, когда нужно было уезжать обратно в Корею. Теперь он, кажется, понял. Он, как и отец, никогда не был сильным, по крайней мере, когда дело касалось этого уютного Тэхена — мальчика-беспризорника, чьи непропорционально большие уши и нос еще в далеком детстве поставили в голове жирный плюс напротив строки «издевки». Чонгук сам виноват в том, что происходило в эту самую минуту. Он мог бы просто рассказать о своих чувствах четыре года назад, когда не смог нанести последний удар по провинившемуся, потому что самому стало ужасно больно. Больно от обиды на него и от мысли, что Тэхен пытался сотворить с собой подобное. Но он не сделал этого, поэтому сейчас терзал себя тупыми мыслями и злился от чужих голосов в коротком разговоре с Тэхеном. Именно поэтому он до крови закусил губу, подавляя рыдания, и вышел на внешнюю лестницу в надежде, что хен будет ждать его там станет намного легче. — Что это с тобой? — грубый голос отрезвил Чонгука, и он поспешил спрятать отекшее от первых слез лицо в рукавах своей куртки. На привычном месте сидел Томас и выкуривал сигарету. Давненько его не было видно. — Ничего, — как можно спокойнее выдавил из себя Чонгук, стирая слезы, и под внимательный взгляд мужчины присел рядом на ступеньку. Повисла тишина, нарушаемая лишь тяжелым дыханием Чонгука. Скрипнула дверь, и оба обернулись. На входе стояла одетая Миндже, и взволнованно глядела на сына. Томас вежливо поздоровался, а после отвернулся и продолжил курить. Чонгуку стало стыдно за свой поступок: — Мам, — начал он, не отводя от нее глаз, — Прости, пожалуйста, но можно я немного посижу здесь? — Если тебе так будет удобно, сынок, — выдохнула она, — Знаешь, стоит позвонить Тэхену. Я волнуюсь. При упоминании хена Чонгук стиснул челюсти и криво улыбнулся, пообещав сделать это как можно скорее. Миндже скрылась, а он вновь погрузился в глубокие раздумья, изредка тихо всхлипывая. — Ты, вроде, обещал позвонить, — начал вдруг Томас спустя несколько минут тишины. Его голос тембром напоминал голос Тэхена, только был с хрипотцой, отсюда и не очень приятные мурашки прокатились по телу. Чонгук промолчал, лишь сильнее укутываясь в свою куртку. Томас сделал еще одну затяжку и продолжил, — Что вдруг смогло так сильно поменять твой характер? И Чонгука словно прорвало. Будто бы его внутренний ребенок только и ждал этого вопроса. — Я впервые влюбился, — почти шепотом произнес он, поджимая ноги к себе поближе, — Кажется, что навсегда, — в горле образовался комок, но он продолжал говорить через силу, — Но этот человек не знает о моих чувствах, а я… Я ужасно ревную его, а еще начинаю думать, что он не тот, за кого выдает себя, — он уловил в глазах Томаса непонимание, — Ну, черт. Это так сложно — рассказывать кому-то об этом. — Нет, продолжай. Мне не двадцать, я вроде как въехал в ситуацию, — закивал тот, на что получил злостный взгляд Чонгука, — А что? Я не прав? Ты еще совсем ребенок, раз такое происходит впервые… Знаешь, — начал вдруг он, — Думаю, не стоит делать поспешные выводы. Лучше спросить напрямую. Ты мужчина, так действуй по-мужски, — и протянул сигарету Чонгуку, — Будешь? Полегчает. Чонгуку, несмотря на некое раздражение от слов Брауна, стало легче дышать и думать, а в теле появилась приятная легкость. Все-таки отца Чонгуку не хватало очень, раз обсуждал такие жизненно важные вопросы с соседом. Он взял сигарету.

***

Успокаивающее гудение автомобиля и приятный запах дорогого парфюма клонили в сон, поэтому Тэхен быстро задремал, уткнувшись носом в панель пассажирской двери. Намджун посматривал на него, иногда посмеиваясь, и регулировал температуру в салоне в сторону максимальной, чтобы тот поспал подольше. Это не помогло. Яркий свет мелькающих за окном фонарей пробудил уставшего Тэхена, и он сонно зачмокал губами, пока не встретился взглядоми с Намджуном. Тот улыбнулся, а ему стало ужасно неловко, и он поспешил сделать вид, что интересуется происходящим за окном. Честно, хотелось поскорее оказаться рядом с Чонгуком. Вдруг нуне пришлось куда-то отлучиться, а ему сейчас ужасно плохо? Тэхен ухватился за телефон, но его прервал голос: — Где-то здесь, да? Они ехали по тэхеновой родной улице. Тэхен замахал руками, показывая на единственный фонарный столб, что находился в тридцати метрах от той старой арки. Ему не хотелось, чтобы Намджун увидел место, в котором он жил. Машина остановилась, и он сразу же вышел. Джун окликнул его: — Прости за сегодня. Надеюсь, такого больше не повторится. Удачи. Не успел Тэхен ничего ответить, как машина тронулась с места и скрылась в ближайшем повороте. Терзаемый вопросами он устремился домой. У входа во внутренний двор многоэтажки, как обычно, не было света, лишь лучи одного единственного маленького фонарика пробивались из арки и причудливыми узорами оплетали тротуар. Тэхен обернулся, всматриваясь в темноту улицы. Помнится, раньше он боялся темноты и прятавшихся в ней приведений, боялся, что мама отдаст его в детский дом, но чего же он боялся сейчас? В глухой тишине послышался знакомый голос, и Тэхен сразу понял, что это говорят в их дворе. Под мяуканье старой кошки он зашел в арку, с интересом высматривая обладателя голоса. На лестнице сидело двое: Томас Браун и Чон Чонгук. Если к первому никаких претензий не возникало, то вот второй явно нарывался на проблемы. Тэхену понадобилось ровно несколько секунд, чтобы подойти и дать со всего маху ему по голове. — Совсем офигел, засранец? — выругался он, а Чонгук от удара и шока выронил сигарету прямо на свои филейные части. Все всполошились: Тэхен, ойкая и айкая, поставил его на ногу и принялся стряхивать сигарету и пепел со штанов, отчего самого Чонгука порядком потряхивало, а Томас привстал и с интересом наблюдал за чертовой парочкой. Когда, наконец, Тэхен успокоился и перестал с таким напором рассматривать чужие ноги, наступила тишина. Чонгук держался за его плечо только для того, чтобы не упасть. Говорить что-то было ужасно страшно. — Ты идиот? Ты же у нас здоровый образ жизни ведешь! — начал Тэхен, принимая от Томаса костыль и подавая его Чонгуку. Томас прокашлялся и хотел скрыться, но Тэхен его окликнул: — Я знаю, что это вы сунули ему эту гадость. Тот усмехнулся, потушил свою сигарету об перила и под раздраженный взгляд скрылся в доме. Где-то сбоку заскулила собака, видимо, проснувшись и требуя к себе внимание хозяина, но Тэхену было не до нее. Он помог Чонгуку встать на костыль, и выпрямился, оказываясь прямо напротив его лица. Видимо, легкая температура притупила сознание, Чонгук не сдержался и дыхнул прямо на него: — Видишь? Я даже затянуться не успел, — после осмотрел его с ног до головы, замечая, что на нем какая-то левая вещица, — А это откуда? Тэхен замялся, но поспешил ответить: — На работе одна бешенная парочка облила меня дорогим коньяком. Коллеги одолжили одежду, — он старался избегать его взгляда. Все еще было ужасно неловко после случившегося в коридоре, — Ну и зачем? — он поспешил сменить тему, вспоминая про сигарету. — Голова болела. — Не делай так больше. Есть и другие способы избавиться от головной боли, — прошептал Тэхен, запуская пальцы в волосы Чонгука. Он плавно скользнул рукой к затылку, нежно массируя холодную кожу. Дыхание Чонгука участилось, а в воображении заиграли тысячи картинок из фантазий. Все в миг позабылось, и он одними губами шепнул: — Какие, хен…? — Лечь спать, например, — сквозь зубы прошипел Тэхен и, замахнувшись, ударился лбом о лоб Чонгука. Он вложил в этот удар все свои чувства от прошедшего дня, в том числе и случай в коридоре. Так сказать, отомстил. Чонгук стиснул зубы от боли, но не издал ни звука, лишь слегка улыбнулся, потому что другого ожидать не стоило. Тэхен закинул его свободную руку себе на плечо и сказал: — Пойдем домой. Пока они поднимались по лестнице, Чонгук размышлял о том, что ему сказал Томас, а после, когда она была позади, решился на вопрос: — Хен, — начал он, высматривая эмоции на его лице. Тот притормозил, обернулся и ответил: — Что такое? — Что ты думаешь о проституции? Тэхен весь сжался. Для него это была одна из самых больных тем, которую ворошить не хотелось. Чонгук почувствовал это всем своим телом, но другого варианта придумать не получилось. Прямым вопросом он мог бы просто напросто обидеть его. Тэхен думал недолго: буквально пару минут стоял рядом и втыкал в стену, пока Чонгук терпеливо ждал, закусывая губу в преддверии ответа. А потом лишь два слова заставили Чонгука заключить его в объятия, потому что душевная боль растворилась в таком теплом чувстве — в счастье. — Чонгук, ты чего? — Ничего, я просто рад тебя видеть, хен, — всхлипнул Чонгук ему в плечо. Всего два слова: «Это отвратительно».