1917

Париж, апрель 1920 года       Наверное, если бы кто-то решил завязать ему глаза, Кайло бы без труда дошел до Центра помощи русским эмигрантам, основанного в столице Франции в начале двадцатого года, ни разу не ошибившись на поворотах. Он слишком хорошо знал это не слишком вычурное здание на одной из тихих улочек Четвертого округа, стоящее недалеко от квартала Маре. Весна выдалась на редкость погожей — легкий ветерок раздувал полы его пальто и волосы, отросшие со времен военной кампании почти до плеч (жалкие попытки сокрыть тем самым его нелепые уши), а солнце восхитительно играло в мрачных водах Сены.       Миловидная и пышногрудая Мадлен, некогда звавшаяся Марфой Олеговной, радушно улыбнулась вошедшему Соло.       — Ах, месье Соловьев! — воскликнула она, почти подпрыгивая за стойкой. — Я так и знала, что вы сегодня посетите нас.       — Доброго дня, мадам Званская, — Кайло приподнял кончики губ, снимая шляпу и садясь перед женщиной. — По моему вопросу изменений нет?       — Да, я помню, месье, — она открыла на последних страницах большую амбарную книгу у себя на столе и начала быстро просматривать записи. — Знаете, недавно до Парижа доехали те, кому удалось спастись с господином Деникиным, страшные вещи рассказывают. Кто бы мог подумать, что у великой России будет такой печальный конец… Столько прекрасных душ загублено. Неимоверно жаль, месье. С тех пор, как вы были у нас в последний раз, никто по фамилии Хаков не регистрировался.       — Может, был некий неизвестный белый офицер? Высокий рост, рыжие волосы, лет тридцать пять на вид. — Рен не смог сдержать дрожи в голосе.       — Сожалею, месье, такого необычного господина я бы запомнила. Но вы не отчаивайтесь, возможно, он прибудет вскорости. — Мадлен участливо коснулась его руки.       — Всенепременно, мадам Званская. Спасибо вам, до встречи. — Кайло встал и собрался было уходить, как услышал оклик на чистейшем русском:       — Кирилл Кириллович! Боже, ужель это вы?! — Голос ему был странно знаком.       Обернувшись, он увидел, что к нему спешит подойти Митаковский. Со времен событий в Могилёвской ставке Дорофей обзавелся новыми морщинами и шрамами, а его волосы осеребрились на висках, но он оставался все так же узнаваем.       — Дорофей Павлович, — на самом деле Кайло был рад видеть бывшего адъютанта Хакова, — как же вы здесь?       — Смог переправиться с Деникинскими в Крыму в феврале. — Митаковский, чье лицо буквально светилось от радости, с рвением пожал протянутую ему руку. — Сначала был в Константинополе, а после мы смогли достигнуть Парижа через Бухарест, всего пару недель, как квартируемся здесь.       — Дорофей Павлович, скажите… — Кайло не терпелось задать ему главный вопрос. — Кирилл Кириллович, простите, что прерываю, но мне уже нужно быть в кафе на другом конце улицы. — Митаковский слегка виновато улыбнулся, указав рукой на дверь. — Давайте мы с вами дойдем вместе, как раз и поговорим.       Надев шляпу, Дорофей кивнул на прощание неизвестному сотруднику Центра и вышел из здания, а Кайло поспешил за ним. Только сделав первые шаги по мостовой, Кайло заметил, что бывший русский офицер опирался на трость и сильно хромал на правую ногу.       — Божье наказание за побег с Родины, ведь долг любого верноподданного — умереть за Отчизну… — ответил Митаковский на невысказанный вопрос, невесело усмехнувшись. — Однако, я понимаю, что вы жаждете совсем не моих позорных историй. Он умер, Кирилл Кириллович.       — Это… точно? — сорвавшийся голос выдал Рена с головой, но ему было глубоко плевать.       — Да, Соловьев. Это не делает мне чести, но я сотрудничал с Временным правительством. Коллежский секретарь — птица невысокого полета, меня поставили перед выбором: арест с последующим расстрелом или же переход на сторону победивших. Мне пришлось выбрать…       — Не стыдитесь этого, Митаковский.       — Оставьте, Кирилл Кириллович, я слабовольный человек, не смог отдать жизнь на благо Родины, как Арсений Борисович. Вскорости мне попали бумаги, направляемые в Петроградский совет рабочих и солдатских депутатов от специально приехавшего сыскаря по делам бегущих через Польскую границу белых офицеров. Не ведаю почему, но они посчитали, что через Двину тогда вывозили важную фигуру. К документам была приложена опись вещей единственного, кого они смогли застрелить при побеге, а также его словесный портрет. Это был, к сожалению, не кто иной, как Арсений Борисович.       Кайло прикрыл рукой рот, не в силах ничего сказать. Умом, конечно, он понимал, что уже тогда, когда первые пули пронзили воды холодной мартовской реки посреди непроходимого леса, Хаков был мертв, но душа отказывалась признавать очевидное, а сердце верило до последнего слова Митаковского.       — А что же тело? — Он не нашел лучшего вопроса.       — Полагаю, его похоронили там же. А может, оставили гнить в лесу… Знаете, Кирилл Кириллович, эти перемены принесли России столько трупов, что порой они лежали неделями на улицах Петрограда, что уж говорить про глухую заставу на границе Королевства Польского? Узнав о гибели Арсения Борисовича, я понял, что более не могу оставаться в гибнущей стране… Мой долг перед Хаковым пересилил присягу тому, чего уже не было.       — Ваш долг?       Но Дорофей не ответил, а лишь широко улыбнулся, подходя к молодой женщине, сидящей на открытой веранде с чашечкой кофе. Остановившись чуть позади, Кайло невольно осмотрел ее с головы до ног. Простое черное платье немного болталось на ее аккуратной фигуре и выглядело слегка поношенным, но чистым. Темные, почти черные, волосы были острижены по плечи и спускались из-под простецкой соломенной шляпки легкими волнами. Одна из обыкновенных русских эмигранток, которые в последнее время встречались на каждом углу мощеных улочек Парижа.       — Гликерия Андреевна, все в порядке. — Митаковский едва приложился губами к пальцам ее руки, после чего она ее сразу же отдернула.       — Благодарю за помощь, Дорофей Павлович, — в ее низком для столь молодого возраста голосе слышался почти незаметный акцент.       — Милая Гликерия Андреевна, вы не поверите, какое чудное совпадение произошло сегодня! — казалось, Дорофей был слишком взволнован. — В Центре помощи я повстречал Кирилла Кирилловича…       — Простите, что перебиваю, — мягко улыбнулась его собеседница, — но у вас в четыре назначена встреча с господином Вейцеховским, а сейчас уже без пяти.       — Ох, и правда. Кирилл Кириллович, не могли бы вы проводить Гликерию Андреевну до дома? Она, к сожалению, еще плохо освоилась в Париже.       — Хорошо, до встречи, Дорофей Павлович. — У Кайло до вечера оставалось свободное время.       Еще раз извинившись и спешно попрощавшись, Митаковский скрылся за ближайшим поворотом, подзывая извозчика. Улыбнувшись одними уголками губ, Гликерия распахнула свою тряпичную сумочку, чтобы достать кошелек и расплатиться за кофе. Невольно Кайло заметил, что у нее лишь несколько потрепанных франков, однако держалась она так, словно у нее была по крайней мере тысяча. Встав и отряхнув юбку от невидимых пылинок, молодая женщина назвала нужный адрес.       — Гликерия Андреевна… — начал было Кайло спустя некоторое время, когда они шли по набережной Сены.       — Можно просто Рейна. — Она опустила взгляд, рассматривая каменную кладку. — Я родилась полячкой, имя Гликерия мне дали при православном крещении перед свадьбой, но меня все всегда звали Рейной.       — Хорошо. — Рен улыбнулся. — Тогда называйте меня Кайло. Кирилл Кириллович остался в России.       — Я вас понимаю. Скажите, Кайло… вы случайно не знавали Арсения Хакова?       Вопрос прозвучал настолько неожиданно, что мужчина чуть было не споткнулся посреди улицы.       — Мы познакомились в семнадцатом году. А вы?       — Можно сказать так же. — Она отвернулась и украдкой коснулась глаз, словно смахивая набежавшие слезы. — Арсений Борисович был удивительным человеком. Получается, вы были с ним незадолго до его… смерти?       — Рейна, я обязан ему жизнью — без него я бы не был тем человеком, коим являюсь сейчас. А может, и вовсе бы гнил в стылой земле, — просто ответил Кайло, невольно вспоминая последние слова Хакова.       — Да, это на него было похоже… — Молодая женщина уже не скрывала увлажнившихся глаз. — Спасибо вам.       — За что же?       Но Рейна не ответила и, слегка ускорившись, подошла к довольно пожилой матроне с невысоким рыжеволосым мальчиком в темном костюмчике.       — Мадам Слоан, спасибо, что посидели с Елисеюшкой. — Она опустилась на корточки, беря в свои ладони сморщенные руки женщины.       — Полно вам, мадам Рейна, мне было несложно, — Слоан говорила по-русски правильно, но с сильнейшим французским акцентом.       — Елисей, ты не скучал? — теперь Рейна обратилась к мальчику рядом с ней, тепло улыбнувшись ему.       — Нет, маменька. Мадам Слоан рассказала мне много удивительных историй, — ребетенок умильно приобнял мать, прижимаясь к ней всем телом и вызывая тем самым смех двух женщин.       — Ох, Елисей так напоминает мне… — Но свою мысль пожилая матрона не продолжила, оборвав речь на полуслове.       — До встречи, мадам Слоан, еще раз спасибо. — Рейна тепло попрощалась с ней и взяла мальчика за руку, подводя его к Кайло. — Елисей, познакомься. Это Кирилл Кириллович, хороший друг Дорофея Павловича.       — Здравствуйте, молодой человек, — Рен протянул ему руку, как взрослому.       — Здравствуйте, — со всей присущей ему серьезностью произнес ребенок, — имею честь представиться: Елисей Арсеньевич Хаков.       То, как рыжеволосый мальчик жал ему руку, было для Кайло как в тумане. Он жадно осматривал своего маленького собеседника — такие же голубые глаза, смотрящие слишком по-взрослому на него, почти незаметная россыпь веснушек на прямом носике… Разве что улыбка другая. Широкая, обнажающая зубы и совершенно счастливая, не омраченная пережитым горем.       Словно его отец продолжал жить в нем. Словно это искупало все горести и трудности, выпавшие на долю Арсения. Словно судьба давала ему второй шанс.       — До свидания, господин Соловьев, — Рейна мягко кивнула ему и уже было отошла, как Кайло окликнул ее.       — Мадам… — он замялся на мгновение, но снова, посмотрев на потрепанную и старую одежду матери и сына, только утвердился в своем мимолетном решении, — позвольте вас навестить позже?       Он сжал в кармане пиджака портсигар, который постоянно носил с собой с того рокового поля на окраине Могилёва, их Рубикона. Сначала он ждал удобного момента, а после события закрутились так, что он забыл про портсигар в потайном внутреннем кармане шинели. Обнаружил его он лишь в Польше, доставая свои подлинные документы.       Это был второй шанс и для него. Вернуть Арсению свой непомерный долг. По крайней мере, Кайло верил в это, ведь с ним был Бог и честь.

Послесловие

      Николай II вместе со своей семьей и членами свиты был расстрелян в доме инженера Ипатьева в ночь с шестнадцатого на семнадцатое июля 1918 года.       Великий князь Михаил Александрович был расстрелян в ночь с двенадцатого на тринадцатое июня 1918 года в местечке Малая Язовая Пермской губернии.       Ангелина Христофоровна Фазмова в 1917 году вступила в «женский батальон смерти» Марии Бочкаревой, летом того же года погибла при Сморгони.       Дорофей Павлович Митаковский прожил всю оставшуюся жизнь в Бордо, работая на виноградниках, принадлежащих семье Соло. Полученные при бегстве из России травмы сильно сократили его жизнь, и он умер в 1931 году в возрасте тридцати восьми лет.       В конце лета 1920 года Бенинь Соло женился на Гликерии Андреевне Хаковой, официально сменив имя на Кирилла Кирилловича Соловьева. От притязаний на имущество дома Романовых он отказался в 1922 году, с началом процесса идентификации Анны Андерсон. Его приемный сын, Елисей Арсеньевич Хаков, был мобилизован во время Второй мировой войны во французскую армию, воевал на границе, а после ушел во французское Сопротивление, однако вернулся с ослабленным здоровьем. Внук Елисея, Арсений Кириллович Хаков, после перестройки вернулся в Россию и, выполняя последнюю волю деда, по архивным документам и дневникам Соло разыскал возможное место захоронения Арсения Хакова.       К концу двадцатого века на русском кладбище в Сент-Женевьев-де-Буа на семейном месте русских эмигрантов Соловьевых появилась ещё одна табличка: «Арсений Борисович Хаков. 1882 — март 1917. И пребывает с нами Вера, Надежда, Честь и Любовь».