Огонь в её сердце

Шёл 1943 год. Великая Отечественная война кровавыми шагами шла по стране. Фашисты продвигались все глубже и глубже, уничтожая и разрушая все на своём пути. Но все ли фашисты действительно были "фашистами"? Нет, не все. Что делать, если твой отец- помешанный фанатик третьего рейха? Что делать, если он против твоей воли определил тебя в военное училище, а затем настоял на том, чтобы ты пошёл служить дальше на благо великой расы? Сбежать? Протестовать? Ривай выбрал другой путь. Подчиниться. Смириться и начать убивать. Стать холодной и жестокой машиной для убийств. Зачерстветь, загрубеть, абстрагироваться. Молча выполнять приказы. Засунуть свою совесть и принципы глубоко в одно место. И надеяться, что этот кошмар скоро кончится. Но кошмар не собирался заканчиваться. Наоборот, становилось все хуже. *** Все началось тогда, когда Риваю исполнилось 11 лет. Именно тогда его отец начал готовить своего единственного сына к поступлению в военное училище. Это было его давней мечтой. Маленький Ривай часто слышал, как отец обсуждал это со своими друзьями-военными, которые были частыми гостями в их доме. Мальчик также знал, что когда к отцу приходят другие взрослые, нужно вести себя тихо и покладисто, не играть, а спокойно сидеть у себя в комнате и быть готовым в любой момент явиться на зов родителей. Мать Ривая Кушель была очень мягкой и доброй женщиной. Она старалась баловать сына настолько, насколько это позволял строгий и требовательный отец. А отец не позволял практически ничего, придерживаясь мнения, что ребёнка нужно держать в ежовых рукавицах, как говорили русские. Тот день стал переломным в судьбе Ривая. Он как обычно тихо сидел в своей комнате, пока отец смеялся и обсуждал что-то со своими гостями. И вот в какой-то момент дверь отворилась, вошла бледная Кушель. На ней лица не было. - Ривай, милый, там папа зовёт,- произнесла она тихо. Мальчик послушано вышел к гостям. Отец пожимал руку высокому мужчине с тёмными глазами и хищным, как показалось Риваю, взглядом. Завидев сына, отец подозвал его к себе. - Ну что, Ривай, готов служить на благо своей великой страны?- спросил он, потрепав мальчика по голове. Гости засмеялись. Ривай не ответил, разглядывая мужчину, стоящего рядом. На губах гостя блуждала какая-то странная улыбка. Она пугала мальчика. - Ты помнишь Кенни? Это брат твоей мамы. Он согласился устроить тебя учиться. Так что через неделю ты уезжаешь. Можешь начинать собираться,- объявил довольный Аккерман. Глаза мальчика распахнулись от удивления. Он пробормотал что-то в благодарность и ушёл в свою комнату. Там его встретила Кушель, в глазах которой уже стояли слезы. Не такого будущего хотела она для своего ребёнка. *** Ривай сразу понял, что беззаботному детству в родительском доме пришёл конец. Сомнения закрались ещё тогда, когда он видел плачущую мать, провожавшую его на крыльце дома. А затем грубая мужская рука Кенни забрала его маленький чемодан, и хриплый голос приказал следовать за ним. Это был последний раз, когда Ривай видел свою мать. Позже она умерла, слегла спустя какое-то время после отъезда сына. Маленький Ривай с трудом упросил Кенни взять его с собой на похороны. Мертвенно-бледное лицо самой дорогой в мире женщины, её закрытые глаза, чёрные волосы, аккуратными локонами лежащие на белой шёлковой подушечке гроба, плотно сжатые синеватые губы и хрупкие маленькие сложенные на груди ладони навсегда запали в память мальчику. Как только гроб опустили в землю, Кенни сразу же потащил племянника к выходу с кладбища, считая свой долг выполненным. Отец Ривая любил Кушель, но горевал по ней недолго. Когда мальчику, а вернее уже юноше, было 16, тот получил из дома письмо, что отец женится на влиятельной госпоже Магнолии. Отец писал, что у его новой избранницы есть прекрасная дочь Изабель. Дальше Ривай дочитывать не стал. Скомканное письмо полетело в камин и моментально стало чёрным пеплом. Письма из дома приходили все реже, а позже и вовсе перестали. Ривай не горевал по этому поводу. Он лишь скучал по матери, воспоминания о которой хранил с трепетом и нежностью. Юноша грубел и черствел с каждым годом. И когда в 18, вернувшись домой, чуть ли не с порога услышал от отца, что должен отправляться на дальнейшую службу, Ривай лишь сжал кулаки, но ничего не ответил. В доме Аккерманов царила идиллия, в которой он явно был лишним. Его злил тот факт, что отец в очередной раз выбрал влиятельную особу (на матери Ривая он женился из тех же побуждений и даже взял её фамилию) и, женившись, пытался за её счёт обрести вес и значимость в обществе. Госпожа Магнолия была холодной и неприступной женщиной, что нельзя было сказать о её дочери. Как бы не пытался Ривай держаться подальше от этой юной особы, Изабель была лучиком света, который нельзя было невзлюбить. Позже Ривай сказал, что ей суждено потухнуть в этом "холодном гадюшнике", как он назвал дом отца. Уезжая, юноша жалел лишь о расставании со сводной сестрой, с которой успел найти общий язык. Впрочем Изабель уверила его, что будет писать ему письма так часто, как сможет. Это вызвало у Ривая лёгкую усмешку, он лишь кивнул на это обещание и, холодно поцеловав её в щеку, вышел из дома. Её он тоже больше никогда не видел. Изабель полюбила еврея. Фарлан (по её рассказам в письмах) был чудесным парнем немного старше её. По нему вообще нельзя было сказать, что он еврей, это был высокий блондин с доброй улыбкой и лучезарными глазами. Но отец Ривая и мать Изабель тут же потребовали, чтобы девушка бросила его и вышла замуж за сына "подходящего ей человека". Гордая Изабель не сделала этого и объявила родителям, что беременна и собирается стать женой своего возлюбленного. Аккерман просто взбесился и выгнал падчерицу из дома, впрочем мать девушки его поддержала. Изабель и Фарлан уехали на родину парня, где поженились и родили сына. Но, когда началась война, их всех убило во время бомбежки. Ривай хранил фотографию их счастливой семьи во внутреннем кармане формы. На ней рыжеволосая девушка держала на руках смеющегося малыша, а высокий юноша улыбался и обнимал свою жену и ребёнка. Ривай одобрил выбор сестры, несмотря на происхождение её избранника. "Ты не могла полюбить плохого человека",- писал он ей в одном из писем. Конверты, подписанные аккуратным убористым почерком также ровной стопочкой хранились в его столе. *** Ещё с самого начала, когда немцы только лишь ворвались на территорию СССР, Риваю стало понятно, что так быстро, как планировал фюрер, эту страну покорить не удастся. И действительно. Русские люди будто не люди вовсе. Они словно не чувствуют голода, холода, усталости. Живут там, где зимой -35, летом +35. И сражаются насмерть за каждый клочок своей земли. Ривай в глубине души уважал эту самоотверженность и стойкость, хоть и конечно же не подавал виду. Он без устали повторял своим подчинённым, что для того, чтобы победить противника, нельзя видеть в нем тупое животное. "Русские- особенные люди. Они не сдадутся без боя и будут зубами землю рыть ради победы. Только дурак будет утверждать, что это не так",- повторял он, пока один раз его не вызвали к его непосредственному начальнику Эрвину Смиту, который "объяснил", что русские никакие не особенные, и что за подобные заявления в следующий раз Ривай получит пулю промеж глаз. - Наша задача- выполнять приказы, а не рассуждать о качествах русских. Ты пойми, то, что мы друзья, не поможет тебе, если о твоих "философствованиях" узнают наверху,- устало протянул Смит, опускаясь в кресло. - Друзья? Мы не друзья. Ривай поджал губы. Блондин усмехнулся, подняв глаза на подчиненного. - Что, обижаешься до сих пор? А я думал, ты великодушно простил меня. - Я "великодушно прощу тебя" только когда увижу твой труп,- холодно отозвался мужчина, смело глядя начальнику в глаза. Оба вспоминали тот новогодний вечер. Конечно, праздновать во время войны- идея ужасная. Но все таки для начальства был небольшой фуршет. После "официальной" части военные приступили непосредственно к еде и алкоголю. Эрвин Смит тоже не отказал себе в удовольствии выпить в тот вечер. Ривай напротив хотел было удалиться. Весёлые пьяные рожи этих людей раздражали его. Мужчина уже вышел из помещения, где сидели его подвыпившие сослуживцы, но в коридоре его догнал Эрвин, который тут же втянул его следом за собой в свою комнату. Ривай, шокированный таким поворотом событий, не сразу понял, что произошло. А когда понял, сухие губы начальника уже жадно сминали его собственные. Смит был крепким сильным и рослым, поэтому держал свою "жертву" стальной хваткой. Та ночь стала кошмаром наяву. Мускулистые руки Эрвина сжимали плечи Ривая, вдавливая его в матрас, не давая ни единого шанса вырваться. Затуманенный алкоголем рассудок не знал никаких границ и не подчинялся здравому смыслу. Смит вошёл на сухую, не заботясь об удовольствии подчинённого. Им руководил животный инстинкт, глаза блестели нечеловеческим огнём. Эрвин вколачивался в хрупкое с виду тело раз за разом, пока долгожданная разрядка не накрыла его с головой, и он, излившись на спину Аккермана, не упал ничком на кровать. Через несколько минут в комнате был слышен лишь громкий храп и сбитое дыхание. Ривая передернуло от неприятных воспоминаний. - Я могу идти?,- также холодно поинтересовался он. Эрвин тихо засмеялся. - Можешь. Ты меня понял. Твоё дело не разглагольствовать, а выполнять то, что приказано. - Так точно,- сухо ответил мужчина и, отдав честь, развернулся на каблуках форменных сапог по направлению к выходу.