A Beast In Repose

Он чувствует, как по телу струится музыка, неторопливо наводняя душу, снимая все сковывающие его ограничения, и , наконец, каждая конечность с грациозной непринужденностью приходит в движение. Танец начался. Его переполняет потрясающее чувство освобождения, когда можно отпустить себя, потерять контроль, окунувшись с головой в мимолетное забытье. В эту блаженную секунду все страхи и тревоги отходят на самые дальние задворки сознания, и никто, и ничто его больше не волнует. С почти безумным упоением он топит себя в музыке, которая, отражаясь от тусклых стен, поглощает его всё нарастающей оглушительной волной. Но вот звучат финальные аккорды, на прощание болезненно цепляясь за его кожу, и вся эйфория угасает, растворяясь в горькой пронзительной тишине. Этот момент всегда самый тяжелый – когда ледяным потоком на него обрушивается осознание того, что вокруг нет ни восхищенной толпы, восторженно скандирующей его имя; ни взглядов, полных обожания и зависти; нет ни одной красной розы, брошенной к его ногам за столь безупречное выступление. А оно несомненно было совершенным. Ведь Ким Чонин всегда был самим воплощением совершенства. Многие хотели оказаться на его месте: окунуться в лучи славы, упиваясь соблазнами истинного таланта, буквально сочащегося сквозь поры и возбуждающего лишь благоговейный восторг. Но прекрасно зная, что это невозможно, каждый пытался стать хоть самой маленькой частью его мира, отчаянно желая сохранить свой мимолетный след в его жизни. Он ослеплял и поражал на сцене, каждый раз оставляя после себя неутолимое желание хотеть большего. Его постель видела столько прекрасных тел, готовых охотно отдаться ему в любую секунду, но утром следующего дня он оставлял их ни с чем. Ким Чонин был слишком хорош, чтобы быть привязанным к кому-то, слишком хорош для жалкого, по его мнению, общества, готового в любой момент раскрыть для него свои душные объятия. Несметное количество компаний чуть ли не на коленях умоляло его участвовать в их балетных постановках; театры закидывали его деньгами, чтобы хоть на одну ночь он украсил своим присутствием их сцену. О такой жизни можно было только мечтать. Она была идеальной. Но теперь, насильственно оторванное от него, все это кануло в небытие, оставив после себя на его некогда безупречной коже уродливые шрамы, проложившие свой безобразный путь от самого лица к бедру. Одного взгляда на них достаточно, чтобы его захлестнул отчаянный гнев. Один за другим друзья покинули его. Время между звонками постепенно увеличивалось, пока телефон не перестал звонить вовсе. Чонин понимал, что это было лишь вопросом времени, потому что у него больше не было прекрасного лица, которое все так любили, ведь урод не нужен никому. А сейчас он ни что иное как... Чудовище. Высокие зеркала, расположенные вдоль стен, покрыты толстыми слоями потрескавшейся местами краски, и лишь сквозь небольшие трещины на них видно его блеклое отражение, но иногда даже и этого слишком много. Он дрожит всем телом, чувствуя, как по гибким после нескольких безостановочных часов танцев мышцам разливается тепло. Но, даже несмотря на это, он все еще не чувствует усталости. Его взгляд падает на большую, чем сама жизнь, о которой она напоминает, фотографию на стене. Он отлично помнит тот момент, когда она была сделана – на сцене во время постановки Щелкунчика. Он был великолепным принцем – балетное трико идеально облегало его подтянутое тело, открытые участки кожи мерцали от нанесенных блесток. Волосы нещадно спадали на глаза, пот стремительно бежал по вискам, но Чонин ни за что бы не променял это даже на все сокровища мира. На весь мир. Фотограф поймал его в воздухе, во время идеально выполненного «тур ан лэр», в котором раскрывался весь танец. И ему больно, потому что он знает – такой ночи, как эта, в его жизни больше никогда не будет. И когда, как и во все предыдущие ночи, им овладевает несдерживаемый гнев, несущийся по венам вместе с кровью, уточненная мелодия классической музыки сменяется низкими тяжелыми битами. Его измотанное тело ноет, отказываясь двигаться в еще более сложном танце и исполнять резкие движения под незнакомые ломаные ритмы, к которым оно совсем не привыкло. Но он все равно не останавливается, с каждым шагом, каждым движением, выплескивая неконтролируемую злость, продолжая насиловать себя и свое тело, пока, наконец, оно буквально не перестает что-либо чувствовать, и оставшейся крупицы сил хватает лишь на то, чтобы дотащить всё, что от него осталось, вверх по лестнице – в свою комнату. Сняв с себя мокрую одежду, он падает на кровать, чтобы почувствовать под кожей успокаивающий шелк простыней, и вскоре проваливается в беспокойный сон. По утрам хуже всего, когда после изнуряющей тренировки и раннего подъема, изможденное тело отчаянно противиться его воле, но ему никогда не удается снова заснуть. Первое, что он делает – принимает душ, смывая с себя следы пота и горькое сожаление. Как только он заканчивает, то, обернув вокруг талии полотенце, подходит к занавешенному окну и слегка отодвигает край шторы. Влажные волосы прилипают ко лбу, падая на глаза, но это не мешает ему разглядеть Кёнсу, который снова проводит все утро в саду, копаясь исцарапанными руками в грязи, чтобы вырвать очередной упрямый сорняк. Он наблюдает за ним несколько минут, напряженно всматриваясь в лицо парня, отмечая, как его бледная кожа ярко контрастирует с черными волосами, как сосредоточенно приоткрылись розовые губы, по которым вскоре скользит мягкая улыбка. Это стало его новой традицией – смотреть, как его опекун ухаживает за давно позабывшими, что такое любовь и внимание, цветами. Чонин не может понять в полной мере, зачем он это делает. Но одно он знает точно – его влечет к Кёнсу. И это пугает. Он усвоил самый главный урок, который преподнесла ему жизнь: люди предают тебя, растаптывая в грязь все надежды и ожидания, когда ты больше всего в них нуждаешься. И он не собирается делать эту ошибку снова. Сегодня он следит за ним дольше обычного, не в состоянии сдвинуться с места до тех пор, пока не встречается с мерцающим взглядом широко раскрытых глаз, обращенным в его сторону. Сердце в груди начинает биться сильнее, эхом грохоча в ушах, и он резко отпускает штору. Хотя пальцы так и горят желанием вновь поднять ее, он сдерживает себя, не позволяя поддаться этой слабости. Заставив себя отойти от окна, он натягивает штаны, снимая с бёдер полотенце, чтобы можно было вытереть им волосы. Но, так и не закончив, забывшись где-то в середине процесса, он резко отбрасывает его на пол и бросается на кровать, раскинув в стороны руки. Мягкость одеяла ласкает кожу, и Чонин чуть сдвигается, мгновенно чувствуя, как крошечные ворсинки и гладкая ткань штанов скользят по грубой коже шрамов, словно глумливо напоминая о его уродстве, и его вновь затапливает безнадежная злость. С того самого судьбоносного момента, его всегда преследует одно лишь это клокочущее чувство – злость. Он сжимает в кулаках простыни и почти с остервенением зажмуривается, потому что не хочет плакать. Но предательские слезы все равно режут глаза, просачиваясь сквозь закрытые веки, и, скатываясь по щекам, тихо умирают во влажных волосах. Он долго лежит в таком положении, пока, наконец, не берет себя в руки, чувствуя, как успокаивается тело и его перестает сотрясать дрожь, а единственным напоминанием о недавних слезах остаются лишь призрачные следы на щеках. Вернувшись к своей рутине, он вновь начинает грубо подсушивать волосы. Шуршащяя ткань наглухо закрывает уши, делая его невосприимчивым к любым другим звукам. И первое, что он слышит, когда убирает полотенце – голос Кёнсу. Немая паника пронизывает его, и, обернувшись, он натыкается на широко распахнутые глаза, устремленные на его обнаженную кожу. Поднос в руках Кёнсу заметно трясется. – Про- прости! – с дрожью в голосе выдыхает тот, прежде чем положить поднос на пол и выбежать из комнаты, оглушительно хлопнув за собой дверью. Чонин всегда боялся, что увидев его, люди начнут делать собственные поспешные суждения, вздрагивая в страхе от того, чего не могут понять. Горло вновь начинает душить противная судорога, а по жилам стремительно разливается ярость. Им никогда не понять его. Не понять, что не в его силах было контролировать это решение судьбы, что это не тот исход, который он может как-то исправить. Люди всю жизнь будут смотреть на него с жалостью, отвращением или страхом. И это до горечи больно. Однако он не знает и не пытается даже понять, почему эта боль становится совсем невыносимой, буквально разрывая его на части, когда он видит, как шок рисуется на красивом лице Кёнсу. Придя в ярость, он надорвано кричит, не слыша себя, и в отчаянии зарывается руками в волосы, дергая их со всей силой, пытаясь причинить себе боль, но абсолютно не чувствуя ее из-за захлестнувшего его адреналина. Еще один крик разрывает его горло, разлетаясь по комнате. В приступе безысходного гнева он переворачивает стол, но этого не достаточно, чтобы унять израненные нервы. Он поднимает его и швыряет в стену, и какая-то крошечная часть его все же успокаивается, когда он видит разлетающиеся куски дерева. Судорожно рыдая, он опускается на колени и прячет лицо в ковер, чувствуя, как эмоции болезненно мечутся в голове. Перед зажмуренными до боли глазами — всё красное. Пальцы лихорадочно сжимаются и разжимаются, до крови впиваясь ногтями в нежную кожу ладоней. Почему все это происходит именно с ним? Глава уже должна была появиться в четверг вечером, но ввиду кое-каких обстоятельств, выложена только сейчас. Частичный бетинг - love is, частичный - B.Berry.