A Beast In Repose

Кёнсу снится темная фигура – человек, облаченный в безликую маску, из уст которого вырывается его имя, неосязаемым ядом застывая в воздухе и вонзаясь в беззащитную кожу, словно тысячи острых стеклянных осколков. В мертвой тишине раздается только зловещее шипение, которым погруженная в тень черная фигура вновь и вновь повторяет его имя, все громче, все беспорядочнее, и вскоре Кёнсу не слышит ничего кроме этого звука, пронизывающего его насквозь и нестерпимо отзывающегося в каждой клеточке тела. Он не чувствует ничего, кроме неистовой боли, заполнившей его до краев, и обессиленно падает на колени. Кёнсу видит своих родителей – две неподвижные фигуры с мертвенно-бледными лицами и запавшими глазами. Они стоят в нескольких шагах от него и отрешенно наблюдают за ним безжизненным взглядом. Он просит отпустить его, избавить от страданий, умоляет, чтобы все это прекратилось, но становится только хуже. Приложив руку к горлу, он чувствует под пальцами совсем свежую рану, из которой медленно сочится теплая кровь. Кёнсу давится криком и пытается подняться, отчаянно скользя мокрыми от крови руками по полу. Но тщетно. Он пытается дотянуться до родителей, протягивает к ним дрожащую руку, но на его глазах они рассыпаются на тысячи алых лепестков, срываемых и уносимых во тьму оголтелым ветром, и с его губ срывается пронзительный крик. Кёнсу просыпается, резко вскакивая в кровати. Дыхание с хрипом рвется из груди, а сердце отчаянно бьется, глухим эхом ударяясь о ребра. Он быстро моргает, пытаясь привыкнуть к скупому свету тающих в комнате первых лучей солнца, смущенно пробивающихся сквозь небольшую щелку на шторах. Когда к нему приходит осознание того, где он находится, и комната начинает постепенно заполняться мерцающим светом оживающего солнца, Кёнсу вновь откидывается на свою кровать, плотно прижимая одеяло к груди. Спустя несколько минут, когда он окончательно приходит в себя, и отголоски кошмара рассеиваются, исчезая в глубине сознания, Кёнсу наконец может встать. Быстро переодевшись, он бесшумно отпирает дверь спальни, намереваясь спуститься на кухню, чтобы приготовить себе легкий завтрак, но его планам не суждено сбыться, потому что не успевает он ступить в коридор, как спотыкается о корзину для белья, предприимчиво оставленную кем-то прямо за дверью. Больно приземлившись с глухим стуком на жесткий пол, Кёнсу сдавленно шипит и ругается сквозь зубы. Среда. Точно. – Этот придурок не мог поставить ее в другое место? – раздраженно бормочет он себе под нос, пока спускается вниз по лестнице с горой одежды в руках. Когда, наконец, белье отправлено в стирку, Кёнсу овладевает нерешительность. Он долго колеблется, прежде чем отправиться на кухню. Он ни на секунду не сомневается, что его вновь встретит тот же самый жуткий хаос и ему придется провести еще один день за изнуряющей уборкой. Но каково же его удивление, когда зайдя внутрь, он видит ее в том же состоянии, в котором оставил вчера. Только в раковине одиноко лежит серебряный поднос. Облегченно выдохнув, он опирается на столешницу. Что ж, это довольно приятный сюрприз. Заставив замолчать пустой желудок несколькими румяными тостами, Кёнсу выходит из дома и бесцельно бродит во дворе, в котором начинает неспешно расстилаться туман, кутая все вокруг в кристальные капельки росы и безжалостно застилая глаза. Но это нисколько не мешает Кёнсу провести все утро в саду, укрыв розы своей заботой. Насквозь промокший, продрогший с головы до ног, Кёнсу безуспешно пытается сдержать насморк, и, наконец, зябко поеживаясь, возвращается домой, чтобы приготовить Чонину завтрак. Спустя некоторое время, за которое он громко чихает еще пару раз, Кёнсу направляется в ванную, чтобы посмотреть, есть ли там какие-нибудь лекарства от простуды. Они, наверняка, наведут на него сонливость, но все же это лучше, чем постоянное свербение в носу. Приняв лекарство, он наконец берет себя в руки и чувствует совсем небольшой, но достаточный прилив сил, чтобы отнести Чонину поднос с едой и аккуратно сложенное чистое белье. Толкнув ногой корзину в комнату, он оставляет ее рядом с дверью, пытаясь не обращать внимания на лепестки роз, как и в прошлый раз разорванные на мелкие кусочки и презрительно раскиданные по полу. Вечером того же дня, решив поглубже спрятать свою гордость, он звонит старому другу, потому что ему отчаянно необходимо нормальное человеческое общение, которое хозяин этого дома не может ему дать. – Бэк? – спрашивает он тихо, стоя в самом углу гостиной и ближе прижимая к уху телефонную трубку. – Кёнсу! Господи! Где ты? С тобой все в порядке? Пожалуйста, скажи, что ты в безопас- – Я в порядке, – обрывает он беспокойный поток вопросов Бэкхёна. – Я же предупредил У Фаня, что переехал из-за новой работы. Он разве не сказал тебе? – Ты просто оставил записку, Су. Это называется сбежать, а не предупредить. – Я не мог-.. Я не-.. То есть-... Я делал то, что считал нужным, – Кёнсу кажется, что сердце бьется где-то в горле, не давая связно дышать. – Я знаю, – раздается запоздалый ответ. – Тебе там лучше? – Здесь все... по-другому. – Су- – Нет, нет, я не говорю, что хуже, просто по-другому. И я потихоньку привыкаю, так что не волнуйся. Все хорошо. – По твоему голосу этого не скажешь. – Все будет хорошо,– заверяет он, стараясь звучать уверенно, и, похоже, это работает, поскольку Бэкхён меняет тему, рассказывая, как скучает по старым временам, и Кёнсу не замечает, как вскоре сам улыбается и смеется вместе с ним, охотно вспоминая веселые истории из прошлого. Бэкхён больше ни разу не упоминает в разговоре У Фаня, стараясь в целом избегать этой темы, за что Кёнсу ему очень благодарен. – Ты позвонишь снова? Я скучаю по твоей глупой мордашке. Кёнсу мягко смеется, обещая поддерживать связь, прежде чем вешает трубку. Разговор с Бэкхёном именно то, что ему было так необходимо – та самая поддержка, которая поможет не сдаться и смело двигаться дальше. Проснувшись среди ночи с отчаянным криком, Кёнсу панически озирается по сторонам, чувствуя, как по всему телу гулко пульсирует ужас, стремительно разливаясь по венам. Но знакомый ровный ритм музыки, глухо доносящийся из подвала, постепенно успокаивает его. Подталкиваемый каким-то странным, противоречивым чувством ответственности, Кёнсу выходит из спальни и, сам того не понимая, оказывается в комнате Чонина и начинает бережно собирать увядшие лепестки роз, одиноко лежащие на полу. Если Чонин и замечает это на следующее утро, он ничего не говорит Кёнсу, и тот тоже решает не поднимать эту тему.

❊❊❊

Со временем в их отношениях так ничего и не меняется. Кенсу продолжает исправно исполнять роль опекуна, в то время как Чонин не перестает вести себя словно невоспитанный ребенок. Нет ни малейшего перелома, ни даже едва различимого, самого незаметного намека, что эта ситуация может как-то измениться. Кёнсу отчетливо следует своему режиму: готовя, убираясь и стирая, и помимо всего умудряясь находить еще время для ухода за садом. Постепенно тот начинает все меньше походить на беспорядочное скопище грубых сорняков, и, вбирая бескорыстную любовь и внимание, потихоньку оживает, наполняясь уютом и все больше напоминая небольшой островок красоты, которым и должен был быть с самого начала. Время от времени, просыпаясь по утрам, Кёнсу находит какую-нибудь очередную комнату в полном беспорядке, перевернутую вверх дном. Но теперь он принимает это как должное, словно он нянчит какого-то несносного ребенка, а не помогает взрослому человеку, которому должно быть стыдно за то, как он себя ведет. Кёнсу, однако, больше не боится Чонина. Потому что, невозможно боятся человека, когда всё, что он видит – это чёрная тень, а всё, что слышит – неприятный голос, который только и делает, что упрекает его или насмехается над ним. Кошмары так и не отпускают его, беспокоя теперь почти каждую ночь, а не несколько раз в неделю, как раньше. И часто именно размеренная музыка Чонина успокаивает его, позволяя вновь провалиться в объятия сна. Чунмён заглядывает к ним раз в неделю, иногда немного чаще, и всякий раз, когда он застает Кёнсу в этом доме, на его лице застывает искреннее удивление. Он всегда подолгу задерживается, проверяя как идут дела, и каждый раз убеждаясь, что все в полном порядке, покидает дом с довольной улыбкой на губах, иной раз прихватив тайком с собой испеченное Кёнсу домашнее печенье. Иногда, когда Кёнсу удается собрать всю свою решительность, он начинает расспрашивать Чунмёна о Чонине, пытаясь пролить свет на загадочную личность этого человека, но тот лишь качает головой на все его вопросы, сбивая с него спесь. И это не может не разочаровывать До. Когда ситуация становится совсем безнадежной, и Кёнсу чувствует, что еще чуть-чуть и начнёт трещать по швам, он звонит Бэкхёну, только чтобы услышать его голос. Расслабляясь под звуки неугомонной болтовни своего друга, он позволяет ему практически замучить себя разговорами обо всякой ерунде, но только тогда чувствует, что может, наконец, свободно дышать, и все начинает казаться не таким уж безысходным. Так продолжается довольно долго, но через два месяца, в начале лета, все меняется. К сожалению, не смогла связаться со своей бетой, поэтому большое спасибо за бетинг этой главы B.Berry♥ Наконец, мы подошли к тому моменту, когда узнаем тайну Чонина *подкидывает вверх шляпу* Думаю, у вас уже есть собственные предположения на этот счет, и, возможно, кто-то уже догадался, в чем его тайна))