Он

Риза никогда не боялась огня. Все детство она провела, сначала настороженно, а потом увлеченно наблюдая за экспериментами отца, оставившими свой неизгладимый след в истории страны с самой совершенной алхимией в мире. Она не боялась огня, потому что видела его тем самым светом в ночи, который помогает отыскать нужный путь, и тем самым теплом, что топит лед в объятых холодом душах. Риза не начала бояться огня даже тогда, когда тайна его рождения на всю жизнь отпечаталась на ее собственной коже. Теперь она чувствовала неоспоримое доверие отца и значимость своего выбора, теперь видела себя проводником, которому однажды будет под силу вывести из мрака потерянного путника, ослепленного сомнением. Она не забоялась огня и даже полюбила его еще больше, когда впервые увидела его не просто в форме танцующих в толще потяжелевшего воздуха языков, но и во вдохновленном, горячем оживлении, каким был полон ученик Бертольда Хоукая — первый и единственный человек, у которого хватило запала, энтузиазма и способностей для того, чтобы заинтересовать ее нелюдимого отца. Она тогда впервые поняла, как действует на людей прелесть этой новой, еще не изведанной до конца науки, — и это только больше взращивало в Ризе уважение ко всему тому, что дала ей огненная алхимия. Жизнь долго оберегала ее от страха перед этой разрушительной силой, наконец обузданной человеком, — единственным родным ей человеком — и оттого она не переставая чувствовала свое родство с пламенем и испытывала самую что ни на есть детскую гордость. Она сознавала себя как часть чего-то поистине великого, древнего, первородного и могущественного — способного обозначить границы дозволенного, способного враз заглушить шум распрей, защитить и обеспечить мирное процветание всех народов этой страны. Уже тогда она видела в этом целеустремленном и пытливом молодом человеке, ставшем ей хорошим другом, наследника мира, уже тогда сумела уследить в нем зародыш того властного сдержанного всесилия и крупицы простой житейский слабости, какие крайне редко находят себе место в одной личности и какие, как бы там ни было, не позволят хаосу войны разлететься от границы до границы и овладеть умами мирных граждан. Именно поэтому ее ужасу и омерзению не было предела, когда Риза впервые видела, каков был огонь в его руках. Тот самый огонь, что она даровала ему, тот самый, в каком она видела спасение, тот самый, в обжигающем смертоносном жаре которого обугливалась чужая кровь. Кровь невиновных. Кровь, которая не была бы пролита, не поверь она однажды в добродетельную силу жестокой своенравной стихии. Она больше не гордилась ни связью с огненной алхимией, ни своим поразительным остроты зрением, не утаившим от нее весь тот ужас, что выпал на долю не желающего бессмысленно убивать Мустанга. Она вспоминала о своих детских фантазиях, слагающих ей глупые сказки о родстве с пламенем, и оттого она все еще чувствовала всю эту кровь и грязь на своем роду, уже не будучи в силах так просто отречься от них. Она видела себя одну куда более достойной изгнания, чем весь этот сильный, вольный пустынный народ, и готова была исчезнуть из Аместриса, чтобы только их всех оставили в покое на родных землях. Но ее родина не могла заметить и оценить такой отваги, а если бы заметила — не смогла бы ответить по достоинству, отдавая дань самоотверженности простого человека. Потому что это был далеко не равноценный обмен, столь почитаемый в ее обществе. Татуировка на спине отныне раздражала ей кожу, точно чьи-то мелкие, но острые когти, и она готова была молить кого угодно, кто помог бы навсегда освободиться от бесконечного давления стыда и отчуждения. Вот только ей некого было умолять. Некого, кроме него. Но это тогда великая вера влекла за собой великое разочарование. Сейчас все было иначе. Тише. Ровнее. Размереннее. Разумнее. Взрослее. Риза никогда не видела проблему в Огненном алхимике. Ей хватило духу ни в чем его не обвинять, пусть тогда, в Ишваре, каждый день и приходилось слышать о его кровавых подвигах; у нее хватило духу заговорить с ним и даже взять с него обещание — первое и последнее — даже после того, как они оба вынуждены были наряду со всеми остальными оголить себя перед друг другом молчаливым, хладнокровным выполнением зверских приказов. Ей хватило на все это духу только потому, что дух все еще сохранялся и в нем самом: именно поэтому он, еще молодой и растерянный всеобщей жестокостью, и уже озлобленный на всю эту проклятую верхушку, диктующую свои проклятые правила, без всякой утайки стыдился своей силы, которую использовали так и никак иначе; поэтому он высекал несущую гибель искру одной рукой и до боли сжимал другую. Она видела его боль, видела, как смерть несщаднее всякого пламени оседает на его неподвижных ладонях, невольно ощущающих на себе небесную тяжесть прерванных ни за что жизней, погубленных ни за что судеб. Теперь все было иначе. Он освободил Ризу от того невыносимого бремени, которое взвалил на нее отец — тот, кого уже не было в живых и чьи опасения она по-настоящему понимала только сейчас. Теперь старший лейтенант могла лишь облегченно вздохнуть от осознания, что полковник Рой Мустанг единственный, кому придется держать на своих плечах эту ношу, что никого, подобного ему, больше не будет — и только это позволяло ей спокойно смотреть на красноватые стертые мозоли на указательном и большом пальцах в те моменты, когда он с видимым нежеланием снимал перчатки (в этом нежелании они были так похожи со Стальным, подмечала Риза), и на тонкую сетку старых царапин — следов его первых попыток овладеть мятежной стихией*. Эти руки не были похожи на руки убийцы — скорее, ремесленника. И эта обманчивость его рук только чаще напоминала об обманчивости всего вокруг, и только больше закаляла ее. Теперь, спустя годы, она хорошо понимала: пламя, живущее в нем, куда горячее и разрушительнее того, что рождается от пущенной им искры. И она, вступившая в самое упорное и неотступное противостояние с огнем, ужалившим ее, их прошлое, ощущала себя способной уравновесить те силы, которые Рой имел и которые был способен одолеть. Она была готова на все, дабы он — человек, решившийся все исправить, — не утратил себя; дабы держался до последнего, чего бы ему и ей это ни стоило. Она была готова, потому что по-прежнему видела в нем воплощение будущего, о котором невозможно и запрещено было мечтать. Она знала, что огонь не страшится запретов и что однажды он своевольно возжелает снести их и развеять серым прахом. Но еще она знала, что его нужно оберегать от воды. И потому всегда оставалась рядом.