Он

Он обладал поразительной способностью. Точнее, это была просто особенность организма, какая у каждого человека своя, — но выглядело и воспринималось это все равно как способность, как свойство его личности, а не клеток тела, как умение не показывать то, что не должно быть видно, тем, кому не должно видеть. Почему-то так с Роем было всегда: что ни случайность, что ни безоговорочное неотчуждаемое условие, мало зависящее от человека, то будто очередное проявление его воли. Он никогда не краснел — вот в чем было дело. Раздражение, гнев, стыд, смятение, смех — ничто и никогда почему-то не могло отразиться на его коже даже тенью румянца. Ризе просто пришлось это однажды заметить: в ней как в телохранителе обосновалась привычка приглядываться к нему, выискивать даже малейшие следы недомогания или излишней, необоснованной озабоченности, которые смогли бы помешать его работе… и вместе с тем помочь кому-нибудь сместить полковника с его поста по причине какой-нибудь незначительной оплошности, возможность которой она упустила. Она знала, что Мустанг был далеко не единственным честолюбцем в кругу аместрийской армии, и, конечно же, предполагала, сколько среди ему подобных может оказаться откровенных подлецов, пытающихся словить Огненного алхимика на чем-нибудь до глупого незначительном, но все же роковом для его продвижения по службе… Что ж, это была ее работа — во всем видеть опасность, вообще видеть. И не займи Риза однажды этой должности, так и не довелось бы ей никогда сблизиться с человеком, которому природа едва ли напрочь не отказала в ярком, можно сказать, цветовом выражении эмоций. Как бы там ни подшучивали над полковником его сотоварищи и какие бы легенды ни ходили о его лентяйстве, должность его была ответственная, оттого тяжелая и определенно стрессовая: чуть ли не каждый день (как бы ни критиковали и бездействие бюрократизированной армейской верхушки) ему приходилось оперативно решать новые, чаще всего не самые простые задачи, улаживать все загвоздки, даже конфликты — и он выматывался, и злился, и сетовал, и вздыхал тяжко, и подпирал в недовольстве голову кулаком… Но даже когда Рой нехотя отлеплял его от своего лица, Риза не замечала на его щеке и намека на красноту! Это поначалу удивляло ее — с непривычки. Но время шло — и неизменная мягкая бледность, сравнимая с оттенком слоновой кости, в один самый обыкновенный день окончательно осела у нее в памяти, и никаким другим полковника Мустанга представить уже было невозможно. Но все же речь о живых людях, и потому все не было настолько уж постоянным. На самом деле какие угодно оттенки могли проступать на его коже — все, что были в пределах возможного, то есть все, кроме самого ожидаемого. Например, вопреки тому, что ближние мнили Роя отъявленным бездельником, он любил компанию, а потому все-таки всегда являлся на работу, когда обязан был явиться. И не только когда обязан. Риза помнила о случаях, когда полковник нешуточно простужался и имел право на отгул, но все равно предпочитал оказаться позже обычного в своем кабинете и лениться именно там, изредка протирая глаза и шмыгая носом. Риза также знала, что именно так сказывалась на нем привычка быть в курсе всего нового одним из первых, а все донесения при своем появлении сразу же неслись, конечно же, в Штаб. В такие дни он выглядел убито: скулы и лоб покрывались болезненным оливковым налетом, тусклые полусомкнутые веки чуть желтели, на шее — по-видимому, от крайнего нежелания лезть больным в воду — появлялись серовато-бурые полоски от засаленного воротника. Болея, он становился будто смирнее обычного, меньше отвлекался, а порой и совсем не отвлекался неожиданно даже для себя самого, просто сидел, уткнувшись в бумаги, и смирно, хоть и медленно, выводил букву за буквой и так усердно сжимал ручку, что ногти его, обычно бледно-телесные, белели, а иногда и синели… И никогда, никогда Ризе не удавалось поймать взглядом хотя бы одно алое пятнышко. Не раз это даже пугало, и она бы продолжала пугаться, не будь у нее забот посерьезнее и воспоминаний пострашнее. «Просто он голубых кровей, — с усмешкой бросила как-то раз Ребекка, которую не переставало в шутку задевать его видимое пренебрежение. — Полковничек твой быстрее сплошным синяком зальется, чем покраснеет». Но лейтенант Хоукай, хоть и улыбнулась тогда, все же знала, что Рой Мустанг был далеко не голубых кровей. Пожалуй, даже дальше, чем кто-либо еще из ставки верховного командования. Поэтому она, когда изредка появлялось желание задуматься об отвлеченном, гадала, что могло так обескровить его в далеком, не известном никому прошлом, чтобы теперь полковник даже не столько не хотел, сколько не мог залиться краской, какая бы оказия с ним ни приключилась. А ведь жизнь Мустанга была богата на всякого рода оказии, с этим спорить было трудно… Существовало лишь одно условие, при котором Риза могла видеть на его коже то, чего не видела никогда. Огонь. Стоило только Рою своим привычным щелчком пустить в воздух звучно скрипнувшую искру, как вся округа моментально заливалась багровым, рыжим, янтарным, медным, пунцовым, бордовым и еще сотней других оттенков, которые теплыми отблесками охватывали и самого Огненного алхимика. Лицо у него всегда становилось сосредоточенное, неподвижное, почти ожесточенное: со времен Ишварской кампании он не гордился, не рисовался и не выражал ни одного положительного видимого чувства, видя свое собственное пламя. Но это было не то. Риза, выходило, могла наблюдать их в одном-единственном сочетании — алый свет его силы и строгость в выражении. И не могло быть такого, чтобы хоть раз какой-нибудь жаркий оттенок начал сочетаться с его улыбкой, ведь он попросту не посмел бы улыбнуться огню, унесшему когда-то столько жизней. Рой умел окрасить и согреть мир вокруг себя, но, казалось, мир внутри него самого никогда не мог и не сможет позволить ему по-настоящему покраснеть. И лейтенант, само собой, не стремилась объяснить себе досады по этому поводу. Ей не нравилась эта досада, и пусть она была практически незаметна, незначительна и редка, но Риза все-таки порой отчетливо распознавала ее в себе и оттого была уверена, что это ненужное замешательство однажды помешает ее работе, требующей доскональной сосредоточенности. И пусть она отгоняла от себя всякое ненужное желание или сомнение, где-то на уровне подсознания лейтенант неустанно ждала того особенного часа, или минуты, или хотя бы секунды, когда найдется в нем чувство, которое сумеет задеть его в достаточной мере. Она не верила до конца ни в непобедимую «особенность организма», ни в абсолютную неприступность души этого человека и каждый день незаметно для себя выжидала хотя бы слабого, еле уловимого румянца. Она была уверена, что заметит, если тот наконец появится. И потому всегда оставалась рядом.