Оттенки

Капель. Звонкая, ритмичная, как удары пальцами по клавишам фортепиано. Её звуки танцуют в свежем воздухе, первые лужи разливаются длинными ручьями вдоль улиц, а солнце играет в каплях драгоценным блеском. Весна. Она выступает из-за низкого зимнего неба, выползает из-под корки льда циановыми отражениями. По кипенно-белым облакам бегут круги, создавая рябь, и Сакура поднимает голову. — Иногда ты смотришь так, будто не ожидаешь меня увидеть, — спокойно говорит Какаши, принимая у неё из рук мешки. — Пойдём. В эти мгновения она вправду не ожидает увидеть его рядом. Она заторможенно смотрит ему в спину, долго изучает взглядом походку и фигуру. Проваливается в странный сон из временного помутнения, затем слышит знакомый голос и пробуждается. В отражении луж, стёкол, зеркал плывёт её прошлое, медленно и плавно, будто и сейчас мерно шагает в реальности. В нём сливаются в одно все возраста, настроения, внешность. Девушка краем глаза улавливает свою копию, скрывающуюся с поджатыми белыми губами и заколотыми волосами в витрине, старается поймать взглядом длинноволосую девочку, выпрыгивающую из отражения в бокале, удивлённо округляет глаза и возвращается к зеркалу в прихожей, когда ей мерещится шестнадцатилетняя Сакура Харуно. — В последнее время ты всё чаще витаешь в облаках, Сакура, — неожиданно из-за спины говорит Хатаке, заставляя куноичи вздрогнуть, и взлохмачивает её волосы, присаживается напротив. — Может, я что-то делаю не так?.. Что-то идёт не так, когда на улице здоровается рослый юноша с очень знакомыми чертами лица, а потом, заметив замешательство госпожи Ирьёнин, быстро представляется — Конохомару Сарутоби. Куноичи смущается, но старается не подать вида: ему восемнадцать, он ведёт себя сдержанно и тактично, выглядит как первоклассный красавец. Он довольно смело решает пройтись с ней, пока она с интересом и нескрываемым удивлением пытается распознать в нём того самого мелкого засранца, следовавшего за Наруто хвостиком. Но парень быстро улетучивается из вида, когда на одном из перекрёстков встречается глазами с Шестым. Что-то идёт не так, когда Мирай приветствует их с Какаши деловито-детским “здравствуйте” и провожает учтивым “до свидания, Господин Шестой, Госпожа Ирьёнин”. Ещё полчаса девушка задумчиво смотрит в небо, не роняя и слова, а потом дома долго разглядывает своё лицо в зеркале. Мужчина смеётся, приходит тоже посмотреть, но не выдерживает и пары минут — тяжело вздыхает и скрывается в гостиной. Что-то идёт не так, когда Сакура резко понимает, о чём говорит с подругой: они повседневно обсуждают кухню, мужчин, иногда безобидно переключаются на слухи, затем всё сводится к размышлениям о свадьбе, замужней жизни, детях, старости, рутинной работе. Лишь редким словом о политике, миссиях, дзютсу. Что-то идёт не так, когда Харуно насчитывает всё больше беременных и замужних сверстниц, встречается с ними в магазинах, обменивается новостями и понимает, что не так часто может застать их в полном обмундировании шиноби — от Какаши она изредка слышит о чьих-либо миссиях, но никак не может понять кто на них ходит. Хатаке шутит, что после войны все в срочном порядке бросились решать демографическую ситуацию в Конохе и в этом нет ничего дурного. Что-то идёт не так, когда Сакура принимает как должное комплименты повзрослевших одногодок, поцелуи Какаши. Что-то идёт не так, когда она кончает в его руках, потом подолгу лежит на мужском плече, гладит поджарую грудь. Пальцы легко выписывают белёсые рубцы, осторожно касаются их, но Шестой никогда не прерывает её. — Всё так странно, — признаётся она, когда он зарывается пальцами ей в волосы, — будто мир рядом переменился. Год назад я такого не замечала. — Год назад ты старалась отстраниться ото всех, — легко отвечает Какаши. — Поэтому кажется, что всё прошло мимо тебя. А сейчас постепенно сама привыкаешь жить так, но всё ещё оборачиваешься на прошлое. Это вполне нормально для твоего возраста. — Действительно, — Сакура невольно улыбается, оглаживая ладонью неровности чужих мышц, — я даже не заметила, как прошло столько времени. Теперь постоянно думаю о том, как многое пропустила когда-то. Это немного глупо, но сейчас так чётко вижу все свои ошибки в прошлом... — Сделанного не воротишь, — вздыхает мужчина и чуть ведёт плечами выше, девушка приподнимается на локтях, давая ему устроиться поудобнее. — Всё произошло уже так, как произошло. В этом намного больше положительного, чем плохого. — Верно, — соглашается она, поджимая губы и не торопясь опускаться обратно. Разглядывает его такое уже привычное лицо, каждую любимую чёрточку. — Какаши. — М-м-м? — он поднимает на неё глаза. Его ладонь осторожно оглаживает её обнажённое бедро, и Сакура давно перестаёт смущаться собственной наготы рядом с ним. — Знаешь, — она ласково касается его щеки, ведёт большим пальцем по скуле, — больше всего меня удивляет, как раньше я не думала о тебе как о мужчине. Ты был всегда рядом, а я будто и не замечала. — Этому есть много причин, — он не отрывает взгляда и накрывает её руку своей, — я твой бывший учитель, наставник. Большую часть жизни ты знала меня, ещё будучи ребёнком и подростком. Было бы странно, заинтересуйся мной четырнадцатилетняя девочка... — Оттолкнули бы меня? — чуть самодовольно ухмыляется Сакура. — Да, — легко отвечает Шестой. — Меня не интересуют подростки. — И разбили бы мне сердце... — показательно драматично вздыхает она, но быстро становится серьёзной. — И давно ли я перестала быть для тебя непутёвым подростком?.. Какаши хмыкает. Мажет взглядом по обнажённой груди, спускается к одеялу, накрывающему их. Переводит взгляд на потолок. Куноичи внимательно смотрит на его раздумья. — Сложно сказать, — чуть погодя говорит он. — Иногда я до сих пор думаю, что ты непутёвый подросток, — Сакура с улыбкой пихает его бедром, но не прерывает, — но я сам пропустил этот момент. Просто понял, что ты стала взрослее. Взросление. Ускоряющее шаг с каждым годом юношества, замедляющее чуть позже, в зрелости. Её не удивляют проблемы любви, убийства, предательства, разногласий. Они такие понятные, но ещё такие чужие, что иногда хочется в панике оттолкнуть, убежать, увязая ступнями в липком невозратимом времени былого. Теперь ничего не ново, лишь пережито и пройдено. Ответные чувства — прикоснись к мужчине, снимающему в коридоре обувь, прильни к нему всем телом, и почувствуешь его отдачу. Он тут, рядом, совсем близко. Гармоничные отношения — спокойный говор, негромкий смех, иногда тихий шёпот о чём-то странном и неважном. Он накрывает пледом плечи, ты ставишь перед ним ароматный кофе. Даже в молчании чувствуешь понимание. Страсть, секс — поведи невольно бедром, огладь его пресс и зацепи резинку штанов. Он коснется аккуратно, но настойчиво, и в этой тактильной игре нет предвзятой пошлости — урывки полувзглядов, тембр интонаций, откровенные и по-странному чувствительные прикосновения. Полумгла сглаживает углы, скрывает в себе ненужные звуки. Оставляет самое жаркое, терпкое, будто завязывает глаза и заставляет обострить все остальные органы чувств. Сакура когда-то задумывается, почему Какаши выключает свет, хочет найти в этом какую-то ужимку, но после отбрасывает размышления в сторону. Щелчок. Она вздрагивает от резкого шума, оборачивается во тьму. Предвкушает сладкое неведение, прислушиваясь к лёгкому поскрипыванию половиц. Звуки пропадают, и горячее дыхание опаляет между лопаток. Темнота не видит, как кто-то склоняется или в нерешительности замирает. Темнота не видит, как сокровенно и интимно сейчас дотрагиваться до друг друга, как в миллионы раз чувствительнее разносятся касания по коже. Щелчок. Девушка знает, она вбирает вместе с воздухом эту вибрацию и подавляет тяжёлое дыхание. Ассоциации, ряды ощущений, эмоций, чувств — она наперёд старается пережить это томительное волнение, но не выходит. Мозг способен на многое, но не на то, на что способны мужские руки. Щелчок. Морально больно чувствовать издевательскую улыбку на чужих губах, когда с его лица сдираешь маску. Он смеётся беззвучно, и Сакуру пьянит этот невоспроизведённый смех. Дразнит, заманивает, провоцирует. Какаши притворяется покладистым и милым в свету, но здесь, в темноте, она отчаянно хочет разглядеть в его взгляде ту завораживающую и удивительную черту. Ту, которую она случайно когда-то уловила в его глазах, но так и не смогла рассмотреть. Щелчок. Грудь спирает напором жара, поцелуи — раскаленные, влажные, скользкие — не дают отстраниться, руки сами тянутся в пелёсую неизвестность. Так волнующе находить там его спину, руки, шею, волосы. Так приятно вздрагивать от холодной нежности простыней, принимающих на себя огонь их тел. Щелчок. Сакура учится всему на ощупь, хотя и со временем привыкает к потёмкам. Учится томно шептать ему на ухо неразборчивую ересь, учится перехватывать инициативу в свои хрупкие руки, учится не робеть, когда сама властно тянется ощупать мужское тело. Под небольшими ладонями изгибами и перекатами чувствуется гладь кожи, колются короткие волосы на лобке, пульсирует кровь в твердеющем члене. Она не знает, как густо краснеет, не знает, куда спрятать и так ничего не видящий взор. Щелчок. Это так привычно, будто не свет выключается в комнате, а её желание сохранить детскую влюблённость между ними, оставить небольшое многоточие, не дающее подобраться ближе. Девушка не знает, как Шестой легко привязывает её такие противоречивые чувства к одному лишь звуку, давая насладиться всеми прелестями ещё неизведанного. Щелчок. Какаши шёпотом говорит ей смочить руку, и Сакура трактует это по-своему. Член сухой, только на уретре чувствуется капля солоноватой смазки, она без промедлений вбирает его полностью ртом, сама не понимая, как делает это резко. Он сдавленно стонет, но не останавливает. Даёт ей больше воли и свободы действий, предоставляет ей томительно-долгую возможность опробовать все виды пыток на нём самом. Куноичи быстро учится, и мужчина проклинает безразличную мглу, что впитывает в себя все те пошлые похлюпывания, стоны, мычание девушки откуда-то снизу. Слишком быстро она начинает делать хороший минет, избавляясь от скованности и собственной неуверенности в действиях. Слишком быстро она понимает собственную власть над ним. Щелчок. Сакура избавляет от одежды легко и бегло, стараясь не задерживаться на нудных пуговицах, визжащих молниях, брякающих ремнях. С каждым разом ей удаётся это делать всё проворнее и проворнее, и иногда мужчина шепчет ей, что сам хочет помочь оголиться перед ним. Лунный свет кажется слишком тусклым для рассматриваний, но вполне достаточным для его взгляда. Девушка непривычно щурится на белый круг за окном, когда он кладёт её спиной на кухонный стол, но покорно и нетерпеливо ластится под ладонями. Хатаке улыбается, понимая, что ей больше не нужна опора для разврата, прикрытая густой темнотой. И он перестаёт выключать свет. Сакура удивляется, когда чувствует его скользящую под юбку руку, когда лампочка в гостиной даже пригласительно не мигает, но отчасти понимает, почему так происходит. В неразборчивости полутьмы она оставляет свою робость, подростковую неумелость, остатки комплексов. В ней она оставляет сомнения и раздумья о прошлом, и теперь в отражениях, в каперсовых тенях она больше не видит юную Харуно — видит только себя настоящую. Какаши постепенно перестаёт поддразнивать в постели, касается головкой её лона, и девушка не удерживает в себе взволнованного вздоха. Так странно понимать, что за столько времени, за столько прелюдий и жарких занятий сексом она до сих пор невинна. Иногда она сама решительно садилась на мужчину, брала в руку его пенис и чуть-чуть надавливала им вглубь своего влагалища, но моментально боязливо сдавалась. Хатаке никогда не принуждал её торопиться, наоборот останавливал от поспешных действий. — Почему?.. — срывается эхом с её губ, но он не отвечает. Водит из раза в раз по мокрому входу, играет с ней пальцами, языком. Редко вставляет внутрь пальцы, в то время, когда она изгибается под ласками куни, неглубоко входит ими, ощупывает стенки. Её молодое тело до безумия чувствительное и не привыкшее к стимуляции, оттого касания малых половых губ разносятся по животу новыми до безумия приятными ощущениями. А на пике предоргазменных чувств взрываются фейерверками под кожей, усиливают крышосносное блаженство. Девушка извивается, не слышит, как сама требовательно просит войти в неё, но мужчина никогда не поддаётся такому соблазну. Ждёт, пока перестанет вздрагивать, напрягаться и облизывать пересохшие губы, когда он дотрагивается членом до киски. Ждёт, пока она перестанет воспринимать его как потенциальную боль. Со временем она привыкает, понимая, что он опять всего лишь дразнит. Показательно подвиливает бёдрами, тянет его плечи на себя. Какаши улыбается ей в губы и несколько раз терпит поддёвки. Продолжает двигать мерно рукой, заставляя девушку сконцентрироваться не на его лице. А затем, внимательно разглядывая подрагивающие ресницы на прикрытых глазах, резко до упора входит. Сакура не успевает даже вдохнуть и отдёрнуться — Хатаке сжимает её бёдра, не давая отстраниться. Но боли нет. Есть только едва ощущаемая резь, такая, будто содрана коленка. Её влагалище, горячее и узкое, пульсирует, привыкает к ворвавшемуся в него члену, к его размеру. Куноичи непроизвольно задерживает дыхание, смотрит немигающим взглядом в потолок. Какаши внимательно изучает её лицо и спустя пару секунд склоняется. — Всё хорошо?.. — хрипловатый тихий голос. Сакура вздрагивает и встречается с мужчиной глазами. Сейчас в тусклом свете она видит, как взволнован и он, как чутко переживает вместе с ней этот момент. — Да, — неуверенно отвечает, прислушиваясь к собственному телу. Нет той болезненной агонии, что предвещала подруга, нет слёз, разрыва и желания сжаться. В эту секунду весь тот налёт нагнетания улетучивается, оставляя после себя такого же ласкового возлюбленного и совершенно безболезненное проникновение. Она чувствует его, полностью, так, как много раз просила до этого. — Да, Какаши, всё хорошо, — уже едва заметно улыбается, обнимает его шею, привлекая к себе. Он сдавленно и тяжело дышит, но не двигается. — Мне не больно, можешь продолжать. — Уверена?.. — он опасливо косится на её профиль, упираясь руками по бокам от её головы. Она торопливо кивает. — Хорошо. Толчок. С губ срывается вздох, и Сакура закрывает глаза. Оглаживает напрягшиеся мышцы на спине Шестого, утыкается носом в плечо. Толчок. Боль, глухая и далёкая, мешается вместе с влажным хлюпаньем, и девушка стыдливо пытается свести колени вместе, натыкается на бёдра мужчины. Толчок. Амулет бьётся о солнечное сплетение, неприятно холодит стеклом кожу. Харуно хочет на секунду отпрянуть и убрать его, но снова рвано вздыхает. Толчок. — Не зажимайся, — шепчет на ухо Какаши, и Сакура суетливо старается что-то поделать со своим телом. Неловко пытается развести трясущиеся ноги, не впиваться пальцами в его лопатки. Но ничего не получается так быстро. — Не торопись, — замечая её суетливость, добавляет он. Толчок. Она хочет подстроиться под неторопливый темп, но Хатаке снова прерывает её шёпотом. Неразборчиво что-то говорит, но это успокаивает, даёт отвлечься. Девушка понимает, что не знает, как себя вести и что делать, смущается опустить взгляд вниз, поднять выше и цепляется за сахарный отсвет луны в комнате, за смядые очертания мебели. Толчок. Боль постепенно отступает, на смену ей приходят другие ощущения. Робкие, тихие, невнятные. Движения перестают быть бесчувственными фрикциями, она снова ощущает как щекотливыми волнами ползёт вверх чувствительность от малых губ. Толчок. Мышцы внутри туго сжимаются, теснее обхватывают член. На секунду проскальзывает странный жар там, в глубине, от одного лишь касания головки шейки матки. Толчок. Сакура стонет, новое движение приносит ей всеохватывающее блаженство. Оно усиливается с каждым разом, и теперь рука подрагивает не от скованности. Тело не слушается, само подстраивается под нужную позу, угол. Какаши замечает перемену. Продолжает плавно двигаться внутри, ощущая, как ритмично сжимаются мышцы, реагируют на него. Куноичи расслабляется, опадает на простынь, практически дугой выгибается. Перёнковые локоны путаются, натягиваются, прилипают к вспотевшей шее. Мужчина толкается сильнее, и девушка неприлично громко выдыхает — это даже не стон, смешение звуков, междометий, спутавшихся на языке. Он осторожно поднимается, обхватывает липкими ладонями мягкие и напряжённые бёдра. Задаёт медленный, но глубокий темп. Старается подавить своё тяжёлое дыхание. Сакура узкая, горячая, а после долгого воздержания — невозможно тесная. Он ловит себя на желании ускориться, сбавить наплыв томительной неспешности, усиливающей ощущения в несколько раз. Закусывает губы, наобум про себя перечисляет печати, заученные строки. Сакура явственно видит перед закрытыми глазами, как проваливается в темнеющую мглу, как сужается сознание до всего лишь одного чувства. Оно пульсирует, разливается, охватывает всё тело, подчиняет своим движениям. Нарастает стремительно, абстрагирует от происходящего вокруг. Девушка запрокидывает руки за голову, мнёт подушки, наволочки, любую попавшуюся ткань, дышит, сипит, не различает звуков. Оргазм глубокий, намного глубже, чем те поверхностные ласки клитора, чем воздушное возбуждение. Он ярко ощущается, заполняет всё пространство. — Глубже, — неразборчиво доносится до Шестого, и он, не в силах больше сдерживаться, с силой толкается, наваливается. Не сдерживает хриплого стона. — Глубже! — продолжает требовать она. Просто повторяет единственное слово, сливается с ощущениями, не зная, как приблизить мощную надвигающуюся волну. — Какаши, глубже! Он знает, понимает, сам сбивается с ритма, вбивается в неё, как умалишённый. Сжимает до побеления костяшек ладони, впивается мёртвой хваткой в нежную мягкую кожу. Близко, совсем близко. Лунный свет санкирным оттенком облизывает колышущуюся упругую грудь, заливает пространство белизной. Сакура неестественно выгибается в спине, трещит простыня под её пальцами. Гулко отдаются от стен влажные шлепки. Сипящий громкий вдох. Оргазм прокатывается по телу всего на мгновение, заставляет вздрогнуть и напрячься каждый мускул, мышцу. Она замирает, затем обессиленно падает обратно, подрагивает, с непривычки не может так быстро отпустить блаженство — оно такими же волнами откатывается обратно, плещется, заставляя подрагивать кончики пальцев, и снова отступает. Какаши выходит тут же, обхватывает ладонью член, делает пару ритмичных движений и кончает себе в руку. Ещё несколько долгих минут они сдавленно дышат в тишине. Сакура раскидывается на кровати, приходя в чувства. Шестой оглядывает её, коротко вздыхает и садится на край постели. Спустя время он молча поднимается, шарится на полке, бегло надевает штаны и выходит из комнаты. Девушка провожает его взглядом, но не чувствует обиды — прекрасно знает, куда он пошёл. Она сама, когда находит в себе силы, неловко поднимается, закутывается в смятое и чуть влажное одеяло, босыми ногами шлёпает по холодному полу и идёт следом. Весенний ветер едва заметно трогает цветы в вазе, прокрадывается из-за открытой во двор сёдзи в гостиную. Какаши ссутуливается, сидя на энгаве. Созерцает небольшой сад, прислушивается к ночным звукам. Сакура смотрит на его спину недолго, подходит ближе. Мужчина курит редко, но всегда естественно и красиво. Тонкая лента дыма сочетается с его усталым и расслабленным лицом, и девушка улыбается. Спокойно стоит рядом, пока он не поднимает на неё глаза, и быстро усаживается на колени, когда Шестой пригласительно разводит руки в стороны. По белой ткани чёрными пятнами мажется кровь, как и по внутренней части бёдер. Сакура молча наблюдает, как затягивается Какаши, замечает, что и на его руках есть бордовые пятна. — Не холодно? — тихо спрашивает она, глядя на его профиль. — Нет, наоборот жарко, — поясняет он и едва слышимо причмокивает, отводя от губ сигарету. — Всё хорошо?.. — Прекрати спрашивать, — чуть обиженно говорит Харуно, сильнее закутываясь в одеяло. — Было бы плохо, ты бы здесь не сидел. — И то верно, — беззлобно хмыкает Хатаке, выпуская облако дыма. — Волнуюсь. — Незачем, — девушка кладёт голову ему на плечо и тоже устремляется взглядом в ценинное небо, — честно говоря, я не думала, что будет практически не больно. — Но больно всё же было? — Боли не избежать, — флегматично пожимает плечами она, разглядывая волнующиеся от ветра ветки, — ведь боль — это опыт. Какаши усмехается и качает головой. Сакура довольно улыбается, понимая, как забавно ему получать собственные слова в ответ. В вышине тихо завывает ещё холодный ветер. Толстые ветви вишни, что совсем недавно начала покрываться мелкими розовыми бутонами, протяжно трещат. Маленькой белой точкой с одной из ветвей срывается нераскрывшийся бутон и кружится в непокорном потоке воздуха, спускается к холодным ногам. Девушка неловко поднимается из объятий и наклоняется к нему, подбирая недозревший цветок. Мужчина удивлённо смотрит на него, когда куноичи устраивается обратно, но потом расплывается в улыбке. — Слишком рано для Ханами, — он тушит сигарету о стеклянную пепельницу, стоящую рядом. — Иногда цветение не остановить временем, — шепчет Сакура и нежно проводит пальцами по плотно сжатым лепесткам. Поднимает на Какаши взгляд. Оттенок бутона ещё такой нежный, бледный и совсем невзрослый. Но до чего же он красив и пленителен, будто настоящий цвет чувств. Но такого оттенка ещё не придумали.

* * *

Сакуре тридцать три, и её волосы развеваются в рябом ветру цветения вишни. Она молча прячется в завесе маленьких лепестков, спадающих с мощных деревьев на камень аллеи. Время неуловимо танцует вместе с ними, оборачивается всеми возможными пастельными оттенками. — Сарада! — негромко зовёт она, и девочка с пепельными волосами оборачивается. Сакуре смешно, ведь от неё у ребёнка остались только нежные черты лица, остальное же она переняла от отца — спокойный нрав, тёмный взгляд, непослушные жёсткие волосы. Девочка неторопливо подходит, и Харуно присаживается на корточки, замечая задумчивость дочери. — Что такое? Что-то случилось? — Ничего, — пожимает плечами она, и Сакура понимает, что уже из шестилетней Хатаке не представляется возможным что-то выпытать. Остаётся только вздохнуть и подняться, обводя взглядом округу. Вдалеке останавливается знакомая тень, и девушка на мгновение замирает. В темноволосом мальчишке легко прослеживаются знакомые очертания. Куноичи смаргивает. Отворачивается и берёт дочь за руку. Под ногами шуршат розовые лепестки. — Акира, да? — спустя пару минут нерешительно начинает Сакура, но Сарада не отвечает. — Он тебе нравится? Красивый мальчик. — Да разве в красоте дело, — пространно отвечает девочка, и Харуно не сдерживает улыбки. — Нет, конечно, — поспешно соглашается она, — просто говорю, как есть. Ты уже говорила с ним? — Нет смысла разговаривать с человеком, который постоянно огрызается, — куноичи давится смешком, слушая размеренную детскую речь. — Интересно, почему он такой?.. — Ну, — старательно подавляя смех, Сакура жмёт плечами, — у него достаточно сложная семья и точно характер мамин. Это неудивительно. — Вот как, — Сарада опускает взгляд к ногам, — хорошо, что твой характер мне не достался. — Чего?.. — О, папа пришёл! — не дожидаясь реакции матери, девочка отпускает руку и бежит к Шестому, сидящему на скамье. Сакуре тридцать три, и иногда она думает, как странно поворачивается судьба. Десять лет назад она отказывается от сангинового веера на своей одежде, а сейчас встречается взглядом с потомком водоворота и пламени. И её дочь подолгу разглядывает копию молодого Учихи Саске. Но наследник клана больше похож не на отца и даже не на свою мать — он медленно качается на качелях напротив Академии, молчаливо скитается по улицам и часто встревает со сверстниками в перепалки. Его тёмные волосы отливают на солнце кармином, его взгляд чернеет от вспышек гнева. Наруто восходит на крышу резиденции под бурные овации всей деревни, и Сакура хмурится, когда Седьмой открыто не замечает бледную тень своего лучшего друга. Повзрослев, он не видит за спинами собственных детей маленького чертёнка, что из раза в раз возвращается в пустой дом. Карин приходит в деревню редко и демонстративно отводит взгляд от Харуно. Её сын через неделю бросается с кулаками на погодок, мечется подстреленной птицей, желая добиться силой такого крика, чтобы заглушить в собственной голове крик матери. Сакура заходит в кабинет Седьмого с немым желанием понять его решение. Но Узумаки устало прикрывает глаза, и она понимает, что с ним бессмысленно говорить. Взрослея, их проблемы меняются, а взгляды блёкнут. Новое поколение растит само себя в слишком хорошем мире, в котором они бы сами хотели вырасти. Какаши долго смотрит на жену вечером, слушает нервный звон посуды. — Ты тоже видишь, — глухим эхом долетают до него слова, и он коротко кивает. Сарада рассказывает немного, больше анализирует. Сакура привыкает к такому поведению, для неё в этом нет ничего удивительного после смены фамилии. Старший Хатаке больше понимает дочь, но думает над словами жены намного больше. Глаза Сакуры никогда не бледнеют, отчасти поэтому он не сомневался в своём выборе. У порога Сакура встречает Акиру, тот прячет глаза и неловко здоровается. Сарада выходит следом и увлекает мальчишку за собой, тот изредка озирается на женщину позади и что-то суетливо спрашивает у дочери. — Он сказал, что ты красивая, — после спокойно поясняет она, когда Харуно спрашивает её дома. — Говорил, что ты намного красивее его мамы. Это забавно, но Какаши флегматично жмёт плечами и подтверждает слова дочки. Сакура говорит, что это странно, когда ребёнок так открыто выражает негатив к родителю, и мужчина соглашается и с этим. Сарада без слов хватает Шестого за ужином за рукав и уводит его на улицу. Пробуждённый шаринган у шестилетнего горьким осознанием произошедшего разит Харуно, но она молча смотрит, как муж утирает мальчишке слёзы и тихо разговаривает с ним в вечерних сумерках. Она сама, заметив ребёнка на площадке в одиночестве, решается позвать того по имени. — Акира! — Учиха боязливо вздрагивает, не ожидая услышать чужой голос. — Ты давно тут сидишь? Скоро ночь. В детских чёрных глазах она узнаёт его. В топорщащихся волосах на затылке — тоже его. Только в робком голосе, затравленном взгляде, пылком нраве — сироту при живых родителях, которого бросили на растерзание целой деревни. Громкий вызов мирной жизни. И девушка не понимает, чего хотел добиться Саске и есть ли ему хоть какое-то дело до собственного сына, раз и мать уходит вслед за ним покорной тряпкой. — Сакура-сан... — не верит, смотрит так наивно и доверчиво. Она садится рядом с ним, долго смотрит перед собой. — Ты ел? — неожиданно спрашивает она, и мальчишка вздрагивает. — Пойдём, скоро ужин, Сарада всё время про тебя говорит. — Сарада говорит про меня?.. — смущается Акира, и Сакура улыбается. Как иногда странна и переменчива судьба. — Это неправильно, — говорит Ино, пока её сын моет на кухне посуду. — Ты понимаешь, какие слухи могут поползти, если ты это сделаешь?.. А что скажет Какаши? Разве он захочет... — Мы говорили об этом, — режет Сакура, — он тоже так считает. — Бли-и-ин, — тянет подруга, перебирая длинную прядь волос, — это так спорно, так странно, так... — Так правильно, — добавляет она и не сомневается. Акира всегда напряжён, когда переступает порог чужого дома. Всегда нарочито вежлив, но в разговоре с дочерью прорезается его вспыльчивый характер. Он зовёт Какаши Господином Шестым, и муж каждый раз смотрит долго в потолок, стараясь переварить надоевшее звание. Сакура встречает задумчивый взгляд Седьмого и сразу говорит, чтобы он не думал лишнего. Наруто никак не отвечает. Наступает зима, и юный Учиха смущённо тупит взгляд в пол, когда Сакура повязывает ему шарф. Рядом стоит дочь, говорит ему о том, что они благодаря тренировкам с отцом смогут выпуститься вместе с Боруто. Тот кивает, но боится поднять глаза. — Хочешь сам поговорить с ним? — куноичи гасит в спальне свет и ложится рядом. — Он больше доверяет тебе, от меня как от огня шарахается. — Не скажи, тебя он хотя бы учителем не называет, — посмеивается Какаши и привычно обнимает её. — Тебе не привыкать, как отучать людей называть себя сенсеем, — поддевает она и ласково целует его в скулу. — Честно говоря, я сама не знаю, как заговорить с ним. Решение принято, а вот на деле... Акира остаётся на ночь в их доме на праздники, счастливо шушукается с Сарадой, отнекивается, что готовит подарок. Мальчик долго не может заснуть, ворочается на футоне и откидывает в сторону одеяло. Саске отвечает лаконичным “пусть так” на сообщение из деревни, и Сакура ерошит волосы мальчишки, когда он гордо выскакивает из Академии. Этим вечером Какаши отзывает его на разговор, и спустя два часа куноичи слышит, как тихо плачет мальчик в саду, а Хатаке молча сидит рядом и гладит его по голове. Сарада говорит, что он с ненавистью рассказывает о матери и отце, винит их в том, что бросили, что не шлют и поздравления с днём рождения. Иногда в запале кричит, чтобы лучше они умерли, но она вовремя одёргивает. Сакура тяжело вздыхает, перебирая на работе документы и ампулы. Иногда она всё же думает, как нелепо и странно выглядит их семья, но не встревает в чужие разговоры. — Ты ведь никогда не думал, что я делаю это из-за... — неловко начинает она, когда вырывается с мужем на ужин в ресторане. — Не думал и не стану думать, — перебивает её Какаши и чувствует на себе её неуверенный взгляд. — Сакура, мы оба так решили. Это будет нелегко, но я сам считаю, что так правильно. Акира уходит из их дома на время, когда Саске возвращается в деревню. Но удивительно часто прибегает на обед, бодро и решительно спорит с Сарадой, узнаёт у Шестого, когда приходить на тренировки, получает от Сакуры щелбан за поведение в академии. Но не расстраивается — широко улыбается, смеётся. Какаши разговаривает с Саске о делах и только немного о семье. Старший Учиха молча кивает на его слова, говорит всего пару фраз и на следующее утро уходит из Конохи. Через несколько лет, заканчивая вместе с разъярённым успехами малявок Боруто, Акира робко говорит “мама” за спиной у Сакуры. И она роняет тарелку в раковину. В более позднем разговоре он называет Саске почтительно “отцом”, а Карин чуть раздражённо — “матерью”. И куноичи не знает, стоит ли отговаривать его от его ласкового “мама” по отношению к ней. Но в шестнадцать лет он решительно назовёт “папой” Какаши, и тот лишь обернётся с улыбкой на зов. И Сакура посчитает, что их решение было всё же верным.