Из Парижа с любовью.

- Ваш адрес, - на английском произнес таксист-эмигрант, притормаживая около небольшого особняка. Мирон потер глаза, расплатился и вышел из машины. Через чур светло. На мгновение ему показалось, что в лицо направили яркий прожектор или что все солнечные лучи разом устремились в его сторону. Хмурая грязно-серая атмосфера города на Неве и, в основном, ночной образ жизни выработали иммунитет к дневному свету, граничащий почти с полной алергией и отторжением оного. Мужчина немного потерял счет времени, поскольку позволил себе задремать по пути из аэропорта. Похлопав по карманам, он достал телефон, который, конечно же, предательски разрядился. Оглядевшись и окончательно убедившись, что даже при всем желании он не способен узнать этот район, Мирон несмело направился к дому. “7/155” - цифры, красовавшиеся на фасаде дома, совпадали с теми, что прислала ему Амаль. Феноменальная память на числа, чтоб её. Было почти сыкотно, не страшно, а именно сыкотно. То чувство, что возникает где-то в районе солнечного сплетения, ком неуверенности чтоли, легкой мондражки. Мирон ухмыльнулся, вспомнив, что последний раз испытывал это чувство лет 15 назад, когда в ответ на реплики старших ребят, по дороге домой, зачем-то крикнул им: “Отъебитесь”. Челюсть болела еще неделю, когда самый рослый из них заехал по ней кулаком. Перед тем как постучать в дверь, мужчина зачем-то вытер ноги о придверный коврик. Выглядело это по-идиотски, ведь он и сам понимал, что коврик здесь - скорее милый аксессуар с приветственной надписью. Тук-тук. Он постучал дважды по темному дверному полотну, прежде чем заметил слева от себя звонок. Мирон уже поднес к нему руку, и вдавил кнопку в основание, как услышал металлические щелчки замков. Ему открыл седовласый старик, на две головы ниже его, в дорогом строгом костюме и смешных маленьких очках. Мирону почему-то захотелось назвать его Альфредом. “Альфред” что-то произнес по-французски и вопросительно посмотрел на гостя. В ответ рэпер на автомате его поприветствовал (благо, как сказать “Доброе утро” он знал) и застыл. - Инглиш? Старик все так же неподвижно стоял и смотрел на него своими выцветшими глазами, полностью игнорируя произнесенную незнакомцем фразу. - Мадмуазель Амаль? - Мадам, - поправил его “Альфред”, явно намекая на семейное положение своей хозяйки. - Мадам Амаль, сорри. Старик что-то пробубнил себе под нос и медленно распахнул перед гостем дверь, не удосужившись даже пригласить его внутрь. Мирон, уже уверенно, зашел. Небольшой снаружи, внутри дом оказался достаточно просторным и светлым. Большие окна в пол, обилие стекла на дверных полотнах, увесистых люстрах и буфетных шкафчиках. Множество мягкой мебели: изящный светлый диван и кресла ему в тон, тахта, несколько пуфиков, точеные маленькие стулья вокруг большого обеденного стола и кругом свежие цветы. Букет нежно-розовых пионов стоял на трюмо у двери, белоснежные розы, стянутые тугой кремовой атласной лентой, украшали журнальный столик, композиция из нарциссов, ирисов и каких-то трав возвышалась посреди массивного стола. Дом был чистым и светлым, но в нем не было той отталкивающей стерильной-белизны. Он был наполнен каким-то своим характером, атмосферой, душой. Было отчетливо видно, что каждая присутствующая здесь вещь или даже мелочь, выбиралась с какой-то педантичной осторожностью и четкостью. Все, за что цеплялись глаза Мирона, было, кажется, исключительно на своем месте. - Месье, - окликнул мужчину старик и, дождавшись пока на него обратят внимание, жестом позвал за собой. “Альфред” вывел Мирона на задний двор, который, к слову, был очерчен разбитыми по периметру палисадниками, с уже знакомыми пионами, розами и ирисами. Дворецкий, а это определенно был он, проводил гостя до резного черного металлического столика, на котором уже стояли два стакана с апельсиновым соком, две пустые форфоровые чашки и небольшой чайничек. - Ви ждат мадам тут, - произнес старик на ломаном русском. Сначала мужчина послушно сел за столик и даже попытался расслабиться, но потом он встал и немного прошелся по двору. Мирон остановился у только что срезанных разноцветных цветов, что стояли в большой глиняной вазе у садового домика. Хотелось закурить, но он не знал можно ли, а звать “Альфреда” и спрашивать разрешение - вовсе казалось диким бредом. Рэпер достал сигарету, зажигалку и, зажав в губах фильтр, наконец затянулся. Последний раз он курил еще в Питере, пока ждал такси до аэропорта, поэтому сейчас его голова немного закружилась от новой дозы никотина, пальцы пробила еле заметная дрожь. Мирон услышал позади себя звук открывшейся двери и по-хулигански кинул наполовину скуренную сигарету себе под ноги, на идеально подстиженный газон. - Курить, не выпив перед этим чашку кофе, - моветон, - голос, такой до жути знакомый и даже какой-то родной, заставил его расправить плечи. Мужчина затушил ещё тлеющую сигарету подошвой ботинок и потянулся к вазе с цветами. Он достал первый попавшийся цветок и, зажав его зубами, обернулся. Амаль все еще стояла в дверях, завязывая пояс своего бежевого пальто. Завидив нелепое выражение лица Мирона, она улыбнулась одними губами и двинулась в сторону накрытого столика, усевшись к нему спиной. Женщина потянулась к чайнику и налила свежесваренный кофе в обе чашки. Рэпер подошел сзади и поднес к её лицу тот самый цветок. - Прекрасный гладиолус для прекрасной дамы! - Это не гладиолус, - брюнетка взяла цветок и положила его на стол. - Зато ты прекрасная дама, - мужчина присел рядом на стул. Амаль кивнула в сторону гостевой чашки, уже поднося свою к губам. Кофе был все еще горячим, поэтому женщина сделала небольшой глоток и поставила чашку на место. - Надеюсь, ты хорошо долетел? - она наконец посмотрела ему прямо в глаза, чуть щурясь то ли спросонья, то ли от лучей, попадающих в глаза. - Неплохо, - Мирон тоже сделал глоток и поставил чашку на место. - Позавтракаем? Федоров не знал как реагировать на этот разговор. Откровенно говоря, он сотни раз представлял в голове их новую встречу, в которой обязательно была гостиница, белье, лежащее на полу, и все из этого вытекающее, но никак не это потягивание кофе за светской беседой, в ожидании дворецкого с подносим для завтрака. - Не голоден, - произнес наконец мужчина. Амаль, кажется, даже не услышала его слов, крикнула что-то на французском в сторону дома и снова потянулась к белой чашке. - Ты меня поесть позвала? - Я тебя не звала, - брюнетка сделала пару глотков и вновь поставила кофе на стол. - Ага, а адрес я из головы взял, - его это почему-то начало бесить. - Адрес я написала, да. Думала, может быть у тебя нет денег на проживание в гостинице. Не оставлять же тебя ночевать в аэропорту? - ее тон действительно серьезный, в нем даже не улавливаются нотки сарказма. У Мирона чуть заметно дрогнула челюсть, захотелось драматично встать из-за стола и уйти, сказав напоследок что-нибудь резкое, но он лишь хмыкнул. - Мы трахаться будем, а? Из дома показался дворецкий с серебряным подносом в руках. Он неспешно доковылял до столика и поставил на него тарелку с фруктами, круассанами и пиалу с овсянкой. “Альфред” кивнул в сторону Амаль, еще раз бросил недоверчивый взгляд на незнакомца и поспешил удалиться. - Ну? Трахаться, говорю, будем? - Мирон повторил свой вопрос, пока женщина укладывала на блюдце порезанные фрукты. - Должно быть я очень хороша в постели, раз ты преодолел две тысячи километров, только чтобы со мной переспать, - брюнетка отвечала все тем же спокойным тоном, что очень удивило Федорова, который даже сам заметил свое хамское поведение. Мужчина улыбнулся, хотя скорее ухмыльнулся, и облизнул пересохшие губы. - Поехали куда-нибудь. Он откровенно не понимал свое поведение, ему было странно, стыдно, да и весь этот разговор казался нелепой шуткой подсознания. Пенять на разбушевавшиеся гормоны, когда тебе уже за тридцать, - бесполезно, значит это просто он полный идиот и кретин. Стремно осознавать, что Мирон походу реально забыл каково это общаться с женщинами. Именно общаться, а не соблазнять и вести тупой треп. У тебя их было больше сотни, уж точно, но разговаривать с ним ты так и не научился, да и зачем? А тут какая-то заскучавшая русско-французская цаца, с которой вроде как и завязаться можно, даже, наверно, удачно. А ты нелепый (от слова совсем) разве что слюна не течет и пот ручьем не льет, сидишь строишь из себя альфача, хотя сам смс-ки какие-то паршивенькие строчил (смешно). Сидишь, пока она есть этот свой ебучий завтрак, да кофеек попивает, абсолютно спокойно реагируя на весь твой подростковый кретинизм. Сидишь, пока ждешь от нее ответа, вспоминая ту ночь, и ощущаешь, как у тебя встает. Ебануться. - Ну, Амаль, поехали, говорю, куда-нибудь. Строение речи такое, будто не было всех этих книг и лекций в Оксфорде, только дешевое пиво и пацаны из шараги с района. Нужно было еще “бля” в просьбу свою добавить, чтоб прямо вообще по-альфачевски. А она даже не бесится, даже не заехала тебе еще по морде твоей тупой пощечиной. - Позже, - ее слова нихуя не успокаивают, начинает колотить. - Ладно, наберешь тогда. Наконец встаешь и валишь. Типа, посмотрите какой охуеть важный приехал из России на поебаться, нахуй ваши завтраки, мадмуа...(бля) мадам! Вышагиваешь гордо и быстро к выходу, даже дворецкому руку кидаешь на прощание. Покидаешь наконец особняк, слыша, как сзади захлопывается дверь, и застываешь на месте. Телефон у тебя разряжен, что тебе не то что никто набрать, но ты и сам такси даже вызвать не сможешь сейчас. И-д-и-о-т.