Септима: Кристалл Оанна.

Солнце уже давно скрылось за горизонтом и сумеречное покрывало накрыло Нью-Йорк. Но казалось, что город даже не заметил этого. Только сменил своё облачение: с живых, разноцветных красок в оранжевые и неоновые цвета, с яркой присыпкой из разноцветных искр, мелькающих со всех сторон. Здание общественной Нью-Йоркской библиотеки тоже сменило свои оттенки со светлого кремового в тёплый песочный. — Оанн! Вот ты где! — задорно крикнула девушка, вышедшая из здания в вечернем наряде молодому парню, стоявшему возле «Стойкости»* и оглядывавшему с высоты лестниц входа пересекающиеся улицы с их потоком машин и людей. Он медленно повернул голову вбок, ничего не ответил девушке и продолжил своё наблюдение за вечерним городом. Парень был высоким, слегка худощавым, но идеально сидевший дорогой костюм скрашивал его худобу и превращал в настоящую модель. Он стоял уверенно, руки его были в карманах, а азиатский разрез глаз не позволял понять, просто смотрит он на окружающее его или же задумчиво осматривает происходящее. — Оанн, — цокая высокими шпильками поскакала по ступеням к нему девушка и схватила под руку. — Почему главное лицо сего мероприятия находится здесь? — Моника, — выкрутил парень свою руку из её объятий. — Возвращайся в зал. — И оставить тебя здесь одного? Парень обратил на неё взгляд. Девушка была обворожительна в длинном облегающем светлом платье на тонких бретельках, полностью усыпанном камнями. Ему даже показалось, что ей тяжело, поскольку особо сильно выделялись ключицы, а плечи сильно подавались вперёд. Взгляд выделенных глаз был особо глубоким в свете вечерних огней. Но за этой глубиной, парень понимал, ничего нет. Там не скрыты какие-то тайны. Там нет возвышенных мыслей, как и особых познаний в устройстве мира. Да что уж там говорить. Моника была прекрасна, утончённые метисовые черты лица, кукольная фигура и с отменным вкусом. Но разбираться могла она только во всех внешних аспектах красоты. Что касалось красоты, которую надо было вытащить из темноты или же разглядеть за непривычными формами — она пасовала. — Да. Оставить меня здесь одного. — Оанн, — насупилась она. — Здесь холодно, упрямица. Она лишь игриво повернула к нему голову и, улыбаясь, заглянула ему в глаза. — Зато у тебя будет шанс быть джентльменом. Парень прыснул и отвернулся, чтобы скрыть свою улыбку. Она осталась возле него и вскоре добилась своего. Чтобы укрыть голые плечи девушки от осенней прохлады ему пришлось снять с себя пиджак и накинуть на неё. Была середина сентября и горожане ещё не были настроены переходить на более тёплый гардероб, любоваться жёлто-красными видами из окна с дымящимися кружками чая или кофе, окружая себя уютом и комфортом. Все продолжали утешать себя необычно тёплой для сентября погодой и носить по прежнему летнюю одежду. Почувствовав тепло, исходившее от пиджака, на продрогших немного плечах Моника улыбнулась и взглянула на парня. — Вот и мой джентльмен. Парень ничего не ответил и только продолжал смотреть на дорогу и людей. — Оанн, пойдём. Тебя, наверняка, все ждут. — Им кисло на меня, также как и на мои работы. — Тогда зачем им здесь собираться? — искренне удивлялась девушка. — Чтобы показать себя. Чтобы показать свою причастность ко мне и моей гениальности. Это лишь само реклама, — посмотрел он на неё. — И халявная выпивка и угощения. — Оанн. Зачем ты так? — Моника, — устало вздохнул парень. — Хочешь сказать, я такая же? — Ты же здесь. Рядом со мной. Сама пришла ко мне. Ты ведь не пьёшь с ними и не поглощаешь заварные пирожные с трюфелями десятками. — Отчего же. Я выпила бокал и съела пару пирожек. Я тебя не понимаю, — уныло промямлила девушка. — Значит, не надо, — отвернулся он. Ещё какое-то время Моника стояла хмурая и пыталась понять, что хотел сказать этим парень. Но так и не разобравшись всплеснула руками: — Намджун! Не грузи меня! У парня пробежались мурашки по спине и заиграли желваки на щеках. — Моника, я сотни раз просил тебя не называть меня этим именем! — процедил он. — Ах, — иронично выдохнула она, — прости. Это же твоё имя, как можно его не произносить и так его не любить. — Моника! — в конец, вскрикнул Намджун. Девушка большими круглыми глазами уставилась на него. — Хорошо. Не буду. — И впредь…! — Хорошо. Сегодня Намджун ей казался ещё более холодным и раздражительным, чем обычно. Но она не стала больше и слова произносить на эту тему. Так же, как и старалась не сильно докучать вопросами, хотя в голове крутилось их десятки. — Пойдём внутрь, — неожиданно произнёс он и развернулся ко входу, проведя ладонью по каменной поверхности льва. Перед тем, как войти в зал, где проходило мероприятие, Моника подхватила Намджуна под руку и её лицо снова приняло беззаботное выражение. Один из прекраснейших и больших залов публичной библиотеки Нью-Йорка, Celeste Bartos Forum, вмещавший в себя до пятисот человек, сегодня сиял загадочными огнями. Его центральный купол со стеклянной крышей особо подсвечивался и создавалась россыпь ярких разноцветных огоньков, как если бы это были звёзды ночного неба или рассыпанные бриллианты над головой гостей. Все стены, фуршетные столы вдоль них и роскошные наряды гостей и музыкантов играли пурпурными, синими, белыми, розовыми и серыми оттенками. Всё мерцало и идеально подходило к теме сего мероприятия.

***

Ким Намджун, выходец из Южной Кореи, был молодым талантливым художником. Ещё в совсем детском возрасте, трёх лет, он выехал из страны вместе с матерью, которая пыталась обустроиться в Америке. Первым городом был Сан-Франциско, но удача обходила её стороной, поэтому, как многие эмигранты, решила попробовать свои силы в Нью-Йорке. Юный Намджун рос в затруднительном финансовом положении. Но школу он посещал неуклонно и все необходимые принадлежности, пусть и не самые дорогие, были у него всегда. Его мать много работала и практически не уделяла внимания сыну, поэтому, отвлекаясь от тоскливых мыслей, мальчик уходил в учёбу. После школы он каждый день направлялся в эту публичную библиотеку и просиживал до позднего вечера. Иногда библиотекарь, отметив, что мальчишка никогда не имеет с собой даже простой булочки или куска хлеба, чтобы перекусить после школы, приносила ему чай и печенья. Миссис Дамел была женщиной в возрасте, весьма педантичной и серьёзной, но обладала очень манящим взглядом. Намджун не раз покупался на её взгляд исподлобья над приспущенными очками, когда предлагала ему почитать очередную книгу. В нём была какая-то игривость и интрига, словно она знала, что ему понравится и что ему нужно. И всякий раз оказывалась права. Его пытливый ум всегда с жадностью впитывал все предлагаемые ею книги и мальчик оставался в восторге. Поэтому, со временем Намджун стал любить и ждать этот взгляд миссис Дамел, как знак того, что сейчас он сможет снова окунуться в пучину чьих-то воспоминаний, историй, фантазий. В какой-то момент его юношества им овладела страсть к мифологии и целый год он провёл возле стеллажей с мифологией всех народов древности. Тогда и родился впервые Оанн — необычный, привлекательный, гораздо умнее среднестатистического человека, которого не беспокоят нужды обычных людей, поскольку он выше всего мирского, обладающий сверхчеловеческими талантами, только на тот момент Намджун ещё не знал какими. Оанн стал сильнее проявляться в нём уже в последних классах школы, а крылья расправил когда смог поступить в университет — University of North Carolina Charlotte на факультет Предпринимательства. Эта была во многом заслуга его матери, поскольку максимум, что она могла потянуть — это лишь половину ежегодной суммы за обучение, но благодаря её знакомству с заведующей кафедры и исключительным умственным способностям Намджуна, она смогла добиться его зачисления. Однако, спустя полгода обучения, Намджун ощутил, что Оанну слишком тесно и что он задыхается в этом направлении. Предпринимательство стало его клеткой. Однажды, миссис Дамел в очередной вечер в библиотеке, в которую он неизменно ходил каждый день, протянула ему «Дневник одного Гения» Сальвадора Дали с тем же интригующим взглядом. — Давно я не видел этого взгляда, — улыбнулся он и взял книгу. — Вы давно не давали мне рекомендаций, миссис Дамел. — Ну, — она иронично скосила свой взгляд, — когда я увидела с каким выражением лица ты корпишь над трудами по экономике я поняла, что ты так и не определился с тем, что твоё. Я ошиблась, когда поверила тебе, что быть крупным бизнесменом — твоё предназначение. — А что за выражение было у меня? — рассматривал он обложку книги. — Обречённого, — посмотрела она на него сквозь очки, увеличивающие её глаза в два раза. — А эти возьми с собой домой. Намджун глянул на стопку книг и усмехнулся. — Это домашнее задание? Они все про художников? — Не только. Бери. Намджун тогда прочитал за вечер две книги. Вторую он уже дочитывал в метро. Всю ночь поглощал строчки одной книги за другой. Даже на лекции на следующий день всегда активный студент Ким Намджун сидел в конце аудитории и порой, когда наступала на минуту тишина, слышался шелест переворачивающейся страницы следующей книги из врученных миссис Дамел. После этой порции книг Намджун получил ещё одну, а затем следующую и так далее. В итоге, парень запустил ряд дисциплин, поглощённый всецело трудами именитых артистов, а также книгами о персонажах с творческой личностью. Это привело к тому, что та самая заведующая кафедры провела очень серьёзный разговор с ним в своём кабинете: — Намджун, ты очень талантливый парень. Мне жаль, что ты упускаешь такой шанс. Завершалась их односторонняя беседа, в которой заведующая сначала отчитывала, потом вытягивала истинные причины его поведения, а потом и вовсе перешла на тяжёлую артиллерию, заставляя его подумать о матери и быть ей благодарным. Но в ответ получала лишь короткие фразы типа «так бывает», «извините», «скучно», «что поделать». — Намджун, — вздохнула она. — Как же мне тебя образумить? Парень, глядя в окно, пожал плечами. — Пойми, я не смогу удерживать тебя в университете, пока твои результаты будут такими некудышными. Если ты ещё хочешь закончить его и стать действительно крупным бизнесменом, как говорил в начале года, то тебе придётся отложить своё гуманитарное чтиво на потом и вернуться в строй. — А может, я больше не хочу быть бизнесменом, — полуутвердительно произнёс Намджун, всё также глядя в окно. Заведующая нахмурилась. — Не будь я должницей и хорошей приятельницей твоей матери, я бы уже давно выставила бы тебя. — Может, это как раз, ваш шанс? — посмотрел он на неё. — Намджун, — сузились её глаза. — Не играй со мной. Их беседа так и завершилась ничем. Однако, спустя несколько дней заведующая стала более снисходительней к нему. Так, по завершению одной из лекций, она перехватила его у выхода из аудитории. — Намджун, — подвела она его за руку к окну. — У меня есть знакомый профессор Нортингтон из Нью-Йоркского университета. Он работает на кафедре Истории и Классики Искусства. Я ему рассказала про тебя. Он хотел бы встретиться с тобой и пообщаться. Что скажешь? — Зачем мне с ним общаться? — Намджун! — пришла она в негодование от его непонимания. — Это возможность для тебя получить желаемое обучение! На минуту на парня нашло озарение и он посмотрел на заведующую. Она была искренна. — Они согласны будут меня принять? Но там баснословные деньги. У нас с матерью таких денег не будет. Заведующая поджала губы. — Ты сначала встреться с ним. Надеюсь, твой ум и мировоззрение произведут на него впечатление. Профессор Нортингтон обладает немалым влиянием в университете. Именно, эта встреча с профессором Нортингтоном стала решающей и поворотной в жизни Намджуна. Молодой парень не просто впечатлил профессора, а привёл в некоторое замешательство, но позже, он проникся к Намджуну дружескими чувствами и выделил его для себя из ряда всех студентов. И когда, в один день, рука Намджуна случайно коснулась кистью холста в студии при кафедре, произошло второе озарение для парня. Он не собирался писать что-то конкретное. Это было исключительно любопытство, которое вылилось в удивительное творение, занимавшее теперь одно из главных мест на стене в коридоре, ведущей к кафедре Искусства. Тогда, в тот день, пропустивший три лекции подряд и уединившийся в художественной студии, Оанн воспрянул в полную мощь и захватил молодого человека с головой, а кисть в пальцах воспарила над холстом и водила словно сама собой с удивительной лёгкостью. Отныне, каждая картина, выходившая из-под этой кисти превращалась в шедевр, в историю, в чувство, которые переживали все, кто лицезрел её.