Incurable

Самый яростный гнев из возможных, самый неисцелимый тот, что возникает на месте самой горячей любви. Еврипид «Медея»

С ним что-то не так. Как мыслить – это первое, что он вспоминает, а после этого: с ним что-то не так. Он понятия не имеет, где он, и не может вспомнить, как сюда попал, и он не уверен, что случилось. Но он уверен даже в самый первый момент после пробуждения, что с ним что-то не так. И тогда он понимает, что не видит. Стремительно, неистово, рефлекторно он протягивает руки и недооценивает расстояние, ударяется о стену… доску? Он не может двинуться вперёд, не может отступить… он окружён, и он не думает об этом так многословно, испытывая внезапный ужас осознания. Он в ловушке… он в ловушке, и он не может двигаться, или рассуждать, или дышать, зная это… Свет взрывается. Всё его поле зрения вспыхивает, белое и наэлектризованное, – и он тоже чувствует это, внезапное обжигающее сияние, потрескивающее на нём, сквозь него, бритвенно-острое и раскалённое; его глаза крепко зажмуриваются, но это не может помешать свету, и где-то очень далеко он думает, что слышит, как кто-то кричит… И потом, спустя вечность… спустя долю секунды… всё прекращается. Он лежит и вслушивается в собственное дрожащее дыхание, и ждёт, пока не начинает чувствовать, что движение не разорвёт его на части. И затем он осторожно переворачивается и ползёт, по дюйму за раз, прочь из огромной закопчённой ямы, в которой находится. Он должен сосредоточиться на своих руках и ногах, на том, где они, и которая из них меняет положение, и на удержании остальных в неподвижности. Он не задаётся вопросом, что изменилось, почему всё теперь разрушено и дымится, почему земля на его коже такая горячая и тёмная. Это неважно, несравнимо с непреодолимой задачей поднять руку и снова поставить её в другой точке. Он смаргивает песок, прах, время от времени плывущие перед глазами искры; он чувствует запах озона, ощущает вкус пепла. Но это тоже неважно. Ему просто… ему просто нужно выбраться из ямы. К тому моменту, как его пальцы нашаривают траву, они почти не дрожат. Это хорошо. Верно? Он тащит себя немного выше. Тут… тут что-то есть кроме травы. Прохладный, серый, гладкий: камень. Наклонённый под странным углом, но он с заминкой нащупывает свой путь вдоль него, слегка опирается на него, и камень не сдвигается и не выскальзывает из-под его тела. Его ноги ощущаются неправильно. Он весь ощущается неправильно – он слишком тяжёлый, ненадёжный. Он всегда был таким? Или он был сильнее когда-то… легче? Это не имеет значения. Он не может тут оставаться. Он не знает, где это, не узнаёт. А должен? Он чувствует, что не в состоянии размышлять об этом достаточно долго, чтобы определить, в его голове нет ничего, кроме неподдающихся словесному описанию впечатлений. Серые камни и почва, трава, поля… поля – это хорошо, знакомо. Поля – это… (всё вокруг фермы, амбара, золотое, простирающееся до горизонта. Он любовался ими по вечерам, застряв за столом за домашней работой; он смотрел на них с крыши, когда взлетал туда, не в силах выслушивать ещё одну лекцию Па об осторожности; он бежал через них, бежал, и бежал, и бежал, потому что был почти уверен, что может летать, но знал, что не должен, но, даже касаясь земли, он мог нестись так быстро, если постарается.) …что-то, что он знает. Он уверен в этом. Так что он отталкивается от камня и, пошатываясь, бредёт к полям. На то, чтобы добраться до них, уходит много времени. Небеса серые, поля коричневые, и то и другое кажется бесконечным. Он идёт и не может вспомнить, зачем это делает… куда он идёт? Почему пытается туда добраться? Но если он остановится, то вряд ли сможет снова начать идти, и он хочет… Нет, подождите, всё правильно. Яма. Он хотел выбраться из ямы, хотел уйти от неё. Она всё ещё там? Он не знает. Обернуться – просить чересчур многого. Небо, поля такие огромные. Если он обернётся, то потеряется. Он потеряет себя. Он идёт. Порой он спотыкается. Падает, удар сотрясает, заставляет вибрировать его кости… это всегда так ощущалось, падать? Он не знает. Он переводит дыхание, резкими неглубокими вдохами, и затем с трудом поднимается. Всё остаётся неизменным. Небеса, поля, бесконечность; боль, которую он чувствует, как тяжело сосредоточиться, просто чтобы двигаться, как всё это странно, и медленно, и далеко. Но потом что-то меняется. Ему требуется время, чтобы понять, что, потому что это не он, не небо или поля. Это что-то ещё… звук – вот что это. Звук, и он позади него, и на миг он чувствует головокружение, тошноту, испуг: преследует его, идёт за ним, чтобы уволочь его обратно… – Кларк, – выдыхает кто-то, и затем что-то прикасается к нему… руки, это… это мама, думает он с неожиданной ясностью. – Мама, – говорит он, и вот она уже перед ним, прямо здесь, её руки обвивают его плечи, её мокрое лицо прижимается к его шее, она смеётся, или плачет, или, может быть, и то, и другое одновременно, пытается сказать что-то, он не может разобрать. – Мама… – …пришла навестить тебя, – слышит он немного приглушённые слова, – и тут я увидела землю и тебя… о, Кларк, Кларк… Она здесь и жива, и она… она так счастлива видеть его, думает он отстранённо. Это важно для него. Разве нет? Разве это что-то для него не значит? Он должен быть рад. Но он не рад. Она прикасается к нему, и он это ненавидит. По коже ползут мурашки, и он понятия не имеет почему. Он чувствует себя стеснённым, сдавленным, задыхающимся, словно ему нужно сбежать. Он хочет ударить её… Нет, в ужасе думает Кларк. За исключением того, что он не в ужасе, он просто знает, что должен быть… всё, что он ощущает внутри себя, это горячий стелющийся гнев, яркий и острый, закипающий. – Мама, – говорит он, – мама. И чего-то в его тоне оказывается достаточно, чтобы предостеречь её. Она отрывается от него, и он мельком замечает её удивлённые глаза и насторожённое лицо, но это недостаточно далеко, это… – Прости, – выпаливает он, отталкивая её и отпрянув, спотыкается. С ним определённо что-то не так, у него есть время об этом подумать прямо перед тем, как всё снова становится белым. И на этот раз он не спит. На этот раз его глаза открыты. Он может сказать, что это исходит от него. Покалывающий треск на его коже, ужасное сияющее электричество просится из него наружу рваными уродливыми дугами – белизна, белизна, пламенеющая белизна, за исключением самых дальних краёв, где она тускнеет до зловещего кроваво-красного. Он не может остановить это, не может ничего – только позволять этому прорываться сквозь него. Его ноги всё ещё касаются поверхности? Он не уверен… Он моргает, и всё исчезает. Он стоит на коленях в грязи. В грязи, потому что траву смело взрывом. Он скрючился, задыхаясь, в центре неровного круга пострадавшей курящейся земли. И мама… Он вскидывает голову во внезапном испуге. Но она всё ещё здесь, она в порядке. Она на коленях там, куда она, должно быть, приземлилась после того, как он её оттолкнул, с руками, всё ещё приподнятыми в оборонительном жесте… и пристально смотрит на него широко распахнутыми глазами. Она не выглядит напуганной. Кларк с комком в горле выискивает какой-то признак страха и не может найти; она поражена, потрясена, взволнована, но не боится. И каким-то образом это тоже его злит. Она должна знать лучше, она… она должна быть способна сказать, что он не он. Не только из-за молнии или что это было, но внутри. Она должна сказать, что с ним что-то не так. Он зажмуривает глаза и прикрывает их рукой. Центр ладони пахнет золой, и хотя всё остальное неправильно, это кажется почти верным. Всё не так, как должно быть, всё… всё сгорело дотла. – Кларк, – мягко произносит мама. – Кларк, милый, ну же, всё хорошо. – Нет… – Пойдём со мной домой. Давай, вот так. – И что ещё он может сделать? Она снова рядом с ним, обнимает его… он шатается, пытаясь не опираться на неё, но это же мама: она крепко обхватывает его за талию и принимает столько его веса, сколько может. – Правильно. Всё в порядке, дорогой, всё будет хорошо… Но это не так, думает Кларк. Не будет.