Сборник неисправимых мелочей

Изабель       Всю мою маленькую тринадцатилетнюю жизнь меня много чего удивляло. Потом очень часто удивление превращалось в негодование и возмущение, они превращались в усталую обиду, а эта обида становилась смущением... Не менее часто удивление становилось радостью и превращалось в восторг, но... сегодня оно стало причиной глубокой печали.       В логове ребят мне нравилось. Здесь, в отличие от остальной канализации было куда свежее и пахло влажным бетоном. У меня довольно специфические пристрастия к запахам, например, мне дико нравится запах дымка от сгоревшей спички и запах трубочного табака (правда, мне редко когда удавалось его почувствовать, да и было это всего один раз: на школьной ярмарке, когда Мел училась в старших классах, я увидела среди посетителей господина в иссиня-черном пальто, который курил трубку, и только тогда поняла, что балдею от этого запаха). Так что и запах дома ребят мне дико понравился.       Ничего не нравилось только Мел.       На протяжении всего нахождения у ребят дома мой стыд за нее и один прошедший час были ровнехонько один к одному. Самое странное и обидное: я думала, что знаю мою Мел, умную и относительно здравомыслящую... но сейчас Мел была слабой, беспомощной и по-жалкому агрессивной. Она была таковой, даже когда вдруг беспричинно бросалась меня защищать. Она не разрешала мне есть, ссылаясь на всякую заразу в еде ребят, она обидела Эйприл, обвинив в отравительстве. Мне хотелось злиться на нее, но я не могла позволить себе подобную вольность, потому что если бы ее психику подкосили еще и мои обиды, боюсь у нас тут случился бы нервный срыв.       Но, в конце концов, все плохое, как, впрочем, и все хорошее, должно заканчиваться. После продолжительной и довольно-таки хреновой (8 из 10 по шкале хреновости) ночи, которая стала таковой во многом благодаря моей воинственной родственнице, наступило утро нового дня. После ночи, наполненной разговорами с Мел обо всем на свете и суеты по поводу местонахождения сан-узла, наступило время добывать как можно больше информации. Нет, по поводу документов разбиралась Мел, а мне бы все равно не доверили много информации. А по сему, я была больше заинтересована в том, чтобы с ребятами пообщаться...       По ощущениям моих биологических часов, было примерно полдесятого утра. И со времени нашего с систер пробуждения прошло примерно часа четыре. Что же могло произойти в этот небольшой отрезок времени? Ну, Мел умудрилась со всей изощренностью опозориться перед Донни. А потому что думать надо, когда садишься спорить о чем-нибудь с по-настоящему гениальной личностью. И тем более, если разговор заходит о чем-то настолько очевидном, настолько общеизвестном, что даже маленький четырехлетка с леденцом во рту и в хлопковой рубашечке в очереди в магазине назовет человека, не ведающего об этом, непроходимым дебилом!       Если не вдаваться в подробности, то весь их диалог, который проходил, пока Мел перевязывала свою ногу в лаборатории, можно описать вот так: Донни: "Нельзя судить о книжке по обложке". Мел: "НЕТ!!!" Донни: "Обоснуй". Мел: "НЕТ!!!" Донни: "Почему же?" Мел: "НЕТ!!!"       Хотя... ладно уж, чего греха таить, половину их беседы я на кухне с Эйприл чаи гоняла. Может, там и чего поинтереснее обсуждалось...       В любом случае, потом была тренировка, во время которой Эйприл с Кейси бесконечно долго собирали какие-то документы. Я, честно, не знаю, как я там не заснула под их монотонное бормотание об опасности. Они то и дело мельтешили от шкафчика к шкафчику, от полочки к полочке. Даже Мел надоело все это минут через двадцать, и она, после еще относительно недолгих уговоров, согласилась понаблюдать за тренировкой ребят. И опять же, мой восторг описанию не поддается. Скажу только, что всерьез полагала, что от нахлынувших впечатлений у меня начнется кровотечение из носа, но, как ни странно, обошлось.       И вот, настал тот чудесный момент, когда ребята стали свободны. И я уже неслась к ним на всех парах, готовая наглядеться на обстановку в которой они живут и наобщаться вдоволь. И... - Куда полетела? - твердая сестринская рука грубо схватила меня за шкиряк и поволокла как можно дальше от поглощающего на кухне апельсин Майки. Нееееет... От кухни, наполненной светом предвкушения общения, меня тащило во тьму монотонного бормотания Эйприл и Кейси, бесконечного числа папок с документами и тяжелого неловкого молчания, которого обычно не должно случаться с сестрами, но с нами случилось. Я чувствовала себя случайно пробудившейся от спячки студеной зимой бабочкой, которую дерзко и со злостью сцапав за нежные крылышки, потащили прочь от спасительного входа в натопленную хижину, которая манила густым теплом и мягким приглушенным светом. Мда, люблю я метафоры...       Ну да не беда! Будем же неисправимыми оптимистами, господа и дамы!       Когда я была совсем маленькой, любила играть с Мел в "охоту на шпиона". Придумали мы ее сами, когда мне было три, мы были у бабушки Сары, был ремонт и нам было скучно. Игра была довольно-таки незамысловатой и заключалась в том, что одной из нас - стало быть, шпиону - нужно было скрыться от другой как можно незаметнее. И сделать это можно было в любое время: за просмотром телевизора; за поеданием мороженого; за ужином, состоящим в те суетливые времена, наполненные запахом только что поклеенных обоев и свежих деревянных брусьев, из бумажного магазинного мяса в пакетиках, которое набухало в кипятке, как лапша быстрого приготовления; перед сном, когда уже погасили свет и скомандовали ни за что не вылезать из постелей. А охотник (ну, в нашем случае - охотница) должен был найти шпиона.       Сейчас мы, разумеется, выросли и больше не играем. Ну, то есть не играли. Вот до этого самого момента.       Когда Мел, наконец-то, начала отвлекаться на разговоры Эйприл обо всей серьезности ситуации, я смогла смыться. Первый раз я убежала к Донни, который старался быть вежливым и не показывать, что слишком занят сравнением каких-то документов, чтобы даже мычать что-то невразумительное на мой бесконечный поток сознания. В конце-концов, я соизволила заткнуться и просто понаблюдать за тем, как он работает. Донни временами, когда погружался во что-то с головой, напоминал мне папу. У него тоже напряженно подрагивали бровные дуги, а глаза задумчиво блуждали по вереницам из букв и цифр (и как только он умудряется даже после стольких часов без сна улавливать смысл?!). Что в итоге? Минут через пятнадцать прилетела Мел и выволокла меня оттуда, приговаривая, чтобы я от нее не отходила.       Вторым заходом я решила наведаться к Рафу. И когда от несколько усилившей бдительность Мел удалось сбежать вновь, я прошмыгнула к нему в комнату (ну, на самом деле, если бы Раф секунду назад туда не зашел, я бы ее так и не нашла). И, взглянув на нее, можно было сразу понять, что это комната Рафаэля. Минимум мебели: кровать, тумбочка и шкафчик. Ах да, еще маленькая полочка с забытыми комиксами, на которых унылым пологом повисла серая паутинка. - О, малышка, - он, в это время рывшийся в шкафчике, обернулся ко мне, предательски скрипнувшей дверью. На его губах заиграла мрачная ухмылка, присущая только ему, но, в принципе, сойдет и за доброжелательную. - Извини, что зашла без разрешения, - проговорила я шепотом, затравленно озираясь и оборачиваясь к двери, за которой уже принялась за мои поиски Мел. - М-можно? - Ну, заходи, - пожал плечами он, широким жестом приглашая меня войти, хотя, в общем-то, я уже вошла. Усевшись на краешек кровати, я попробовала завязать разговор. Но сегодня он как-то не особо клеился, потому что все, в конечном, счете, свелось к тому, какая у меня плохая сестра. - Что ни говори, малышка, а сестра у тебя та еще стерва, - в конце концов, сказал-таки Рафаэль, небрежно усмехнувшись и хрустнув пальцами. Я понимала, что ему есть на что злиться: Мел все это время только и делала, что поливала его родных и его самого грязью. Но, я так думаю, не стоит уподобляться ей и также вступать в... в "грязеполивательный" марафон.       Шлеп! - Извини, - тут же пробормотала я, потому что выражение лица у него было в самом деле немного растерянное. Оно и понятно: не ожидал, наверное, что я влеплю ему подзатыльник. - Но не надо, пожалуйста, называть мою сестру стервой, - я пихнула его в плечо и осуждающе покачала головой. - Извини еще раз, но моим нервам вполне достаточно Мел. Хорошо?       Он моргнул, еще долю секунды отходя от культурного шока. Не, в том, что он моего удара даже не почухал и понял, что он вообще был только по звуку, я даже не сомневалась, но все же, наверное, такой жест от потенциального миролюбивого "пацифиста" является слегка неожиданным. Через секунду Раф усмехнулся, устремив взгляд в противоположную стену и вдруг положил ладонь мне на голову. - Заметано.       Я немного ссутулилась и опустила взгляд, упирая нервно сжатые в кулаки руки в колени. - Мне действительно не стоило говорить этого тебе. Как-нибудь обязательно скажу это твоей сестре лично. Мир? - А была война? - я тут же сконфузилась и покраснела от своей же неудачной попытки пошутить. - Гм... мир.       Мы поговорили еще немного. Ну, как немного... секунд тридцать, из которых я успела узнать, что Лео с мастером сидят и что-то обсуждают в комнате Сплинтера, как вдруг...       Что бы вы думали?... - Изи, блин! - злое и хищное создание по имени Мел ворвалось в комнату и сцапало меня. Прежде чем Раф успел с усмешкой махнуть рукой на прощание, меня, цепляющуюся ногтями за косяк, уволокла за собой систер.       А теперь самое интересное.       Третий заход.       На сей раз я решила таки добраться до Майки. Благо, он снова замаячил где-то на горизонте. Я точно видела его в одном из длинных коридоров, ведущих в разные комнаты. Но, вот же ж блин, Мел, уловив суть нашей "игры", теперь так вцепилась мне в локоть, что клещами не оторвать. Причем, создавалось впечатление, что теперь ее бдительность стала уж совсем неусыпной. Никакие серьезные разговоры со стороны Эйприл с Кейси не могли убедить ее цепкие пальцы разжаться и отпустить меня. Я загоревала. Это же просто несправедливо! Ладно она, ей ребята по какой-то причине не нравятся, но почему я-то должна тут подыхать от скуки?! Она ведь даже не разговаривает со мной, никак не желая прервать "неловкую паузу".       Я прошла через все пять стадий вселенского горя: отрицание, пока пыталась хоть каким-нибудь образом сбежать от нее, гнев, когда начала психовать, а из ушей повалил пар, мольба, когда тихонько скулила ей на ухо, чтоб она смиловалась, депрессняк, когда сидела с низко опущенной головой и жалела себя по поводу и без, и вот, наконец, принятие. Я апатично изучала все меня окружающее, не чувствуя особого желания знать, что вообще происходит. Бли-ин, ну почему-у, Мел? - ... занялись этим, не имея при себе документов, подтверждающих наличие ученой степени. Мел, взгляните! - О, боже, что за свет мелькнул?! А, то восход, и солнце в нем - Эйприл с документами! Я глазам своим не поверила, когда систер, до этого отрешенно о чем-то размышлявшая, вдруг поднялась и - о, чудо! - подошла к Эйприл, оставив меня одну сидеть на диване. Аллилуйя!       Тихой поступью, осторожно и незаметно, я медленно, но верно удалялась от без особого интереса взиравшей на документы Мел.       И вот тут-то и возникло затруднение. Майки я видела минут пятнадцать назад, причем маячил он где-то поблизости, но сейчас... сейчас его и след простыл, и где хотя бы предположительно его искать, я не знала. Оглядевшись, я было понадеялась, что удастся найти его так же, как я нашла Рафа, но его нигде не было, а значит и следовать за ним я не могла. Мда, это не прокатит... - ИЗИ!!! - гневный рык сотряс гостиную, от его рокотания пошли трещинами вазы с икебанами. Так, понятно, на сей раз мне точно писец...       Поддавшись панике, я начала метаться из коридора в коридор, не зная точно, который выбрать. В конце концов, я посмотрела на самый узенький и, вроде как, самый незаметный коридорчик, заканчивающийся только одной дверью. На секунду я задумалась. Если эта дверь окажется закрыта, то мне придется либо отсиживаться в этом коридорчике, либо возвращаться, что, несомненно, грозит мне тем, что Мел меня найдет, поймает... А потом меня постигнет страшная кара за непослушание, потому что в семье Форстеров обычно считали только до трех.       Решено.       В последний раз с сомнением посмотрев в соседние коридоры, я про себя решила, что как только появится возможность, я как-нибудь переберусь в другие коомнаты к ребятам... Может, у них там вообще кладовка, так что ничего страшного, если я там ненадолго спрячусь. Я решительно припустила вперед по маленькому (хотя, нет, он был довольно обширным, но, в сравнении с другими ответвлениями казался меньше) коридорчику.       Недолгое и полное паники движение вперед, и вот я, успев удачно забуксовать у самой двери и не врезаться в нее, вцепилась в ручку и распахнула, по счастью, оказавшуюся открытой дверь. Потом, от накатившего азарта вперемешку с диким страхом, не подрассчитала силы и так сильно бухнула ей об косяк, что на мгновение показалось, что она сейчас со скрипом сорвется с петель и упадет в коридор, в котором меня уже будет поджидать разъяренная медведица-Мел (как вам такое сравнение?). Но нет, обошлось.       Несколько секунд я стояла, прижавшись спиной к злополучной двери, боясь дышать, да и вообще воспроизводить какие-либо звуки, зажмурившись и поджав губы.       Тут... светло.       Даже сквозь веки мои глаза явственно ощутили много теплого света, много-много мягкого, несильно и приятно слепящего света. Обычно свет такой природы льется через окна с открытыми занавесками в теплый солнечный полдень. Память всколыхнули воспоминания о временах, когда я сидела на кухне за столом, заливаемым этим потрясающим светом. Столешница нагрелась, так что мне приятно прижаться к ней щекой и зажмуриться. Позади меня мама мурлычет какой-то незнакомый мотив и готовит подгорелую глазунью.       Все бы хорошо, да только тут, в канализации нет окон, чтобы пропустить этот свет внутрь.       Все еще недоумевая, я, нерешительно щурясь, окинула взглядом комнату, в которой оказалась.       Ни фига себе кладовочка... - О... ого... - Да, при всей моей вечной незатыкаемости и готовности излить никому не нужную радугу своих мыслей на первого попавшегося, в этот раз моего словарного запаса хватило лишь на это.       Если бы когда-нибудь меня спросили, какой должна быть ОНА, идеальная комната, я бы, по своему обыкновению, начала бы быстро-быстро излагать свои идеи, и моя речь походила бы на речь куклы со сломавшимся говорящим модулем.       Определенно, там должна была быть кровать с белоснежным балдахином... и еще ковер! Точно, ковер с мягким ворсом! Нет, лучше паркет... или все-таки ковер (?). Вид из окна определенно должен быть на море... или на зоосад, или... Точно! Люминесцентные звезды на потолке в качестве подсветки ночью! А люстра определенно в виде солнечной системы! Или же все-таки...       В конце, концов, я бы сдалась, так и не найдя способа выразить все мои желания.       Думаю, многие уже догадались, к чему было это лирическое отступление про "идеальную комнату".       Первым, что я увидела, были картины. Ими, вперемешку с комиксами, была завалена кровать с оранжевым покрывалом, ими был усеян письменный стол. Их было так много, что поначалу мне показалось, что именно из них - из картин - и состоит вся комната: стены словно были слеплены из сотен цветных квадратов, маленьких и больших. Под самым потолком я обнаружила карандашные работы. Нет, не так. Под самым потолком я обнаружила потрясающие, бесподобные и выполненные определенно безгранично талантливым художником карандашные работы. Здесь были и профили мужчин с красивыми скандинавскими носами, и вазы с затейливым рисунком, и лошади на просторах бескрайних прерий, изображенные с такой живостью, на какую только способен грифель карандаша при воплощении силы и неиссякаемости жизни на бумаге. В какой-то момент мне показалось, что бока этих сильных животных начали тяжко вздыматься от долгого бега, а ноздри подрагивать, вдыхая кристально чистый воздух мест их обиталища. Я только рот открыла, от восторга привставая на носочки. Особое внимание привлек изображенный на длинном - во всю стену, - но узком листе бумаги дракон, также выполненный карандашом. Все было доведено до совершенства: от звериной "сумасшедшинки" в глазах с узкими зрачками, до изгиба каждой упругой гибкой мышцы под чешуйчатой кожей.       Взгляд медленно сполз к середине стены, которая была пестрой, точно карнавальный наряд. Тут я увидела гораздо больше абстрактных композиций, которые давали волю воображению. Среди них мелькали и пейзажи, самого разного характера. От нежной цветущей вишни и скамейки у ее корней, до яркого простора звездного неба и расположившегося под ним мегаполиса. И только сейчас, увидев работы, выполненные в цвете, я уловила, что-то необычное. Что-то, что пока отказывалось поддаваться объяснению. Да, я сейчас определенно смотрела на нарисованную цветущую вишню. Мне определенно пришелся по душе стиль, в котором выполнена эта работа. Мне очень нравится игра света, купающегося в нежном цвете уносимых ветром розовых лепестков, которыми вспыхнули ветви старого дерева... Но что-то дает мне понять, что такого... просто не может существовать. Вся картина пронизана каким-то особым светом, который ненавязчиво напоминает, что никто и никогда не видел раньше этой цветущей вишни. Я вижу сильные ветви, но понимаю, что есть в этом пейзаже что-то неземное, и от этого не менее прекрасное.       Я перевела взгляд на портрет какой-то рыжеволосой девушки. И меня снова охватывает это чувство чего-то неземного, возвышенного. Я долгую минуту вглядываюсь в плавные черты, в глаза, цветом напоминающие море в солнечный день, в рыжие пряди, ниспадающие на плечи, и лишь когда перестаю фокусироваться на чем-то отдельном, вижу, что это Эйприл.       Если бы у меня был с собой чай, я бы им картинно подавилась. Я понимаю, с какой точностью изображена подруга черепах, как правильно переданы пропорции, с какой филигранностью подчеркнута каждая незначительная деталь, каждая плавная черта лица. В какой-то момент я начинаю сомневаться. Что я не разглядела в Эйприл, когда мы недавно пили чай на кухне, почему она казалась мне обычной женщиной, когда несколько минут назад суетилась по поводу каких-то документов? Почему я не нашла ее улыбку такой красивой, если сейчас вижу точь-в-точь то же самое, прорисованное с таким усердием, будто художник просто сделал фотографию. Опять же, какой фотоаппарат способен окружить человека в фокусе этим странным ореолом, невидимым, но с невероятной силой ощущаемым?       Я устремила взгляд на потолок, к лампочке, рассеивающей этот приятный теплый свет. Как оказалось, потолок также украшали подвешенные на ниточках фигурки-оригами журавликов. Я медленно подошла, привстала на цыпочки и тронула пальцем висящего ниже всех. Он плавно качнулся, приводя в движение соседей.       В голове, наконец, созрел самый логичный в подобной ситуации вопрос...       Кто?       Кто из проживающих здесь способен сотворить подобные шедевры? Клянусь, как человек, мало-помалу интересующийся живописью, я никогда не видела ничего подобного... Кто-то из ребят? Может, это их сенсей?       Журавлик продолжал немного покачиваться, я с каким-то приятным спокойствием наблюдала за ним... Влево-вправо... влево-вправо... - О, какие люди!       Меня словно окатили ледяной водой. Затопивший меня приятный теплый покой рассеялся, как утренний туман в лучах полуденного солнца. Словно из-под теплого одеяла за шкирку бросили прямиком в мощный морозильник. Я чувствовала себя так, будто совершала что-то преступное, и меня застали за этим в самый неподходящий момент... - ЙАААААААААА!       С перепугу споткнувшись обо что-то, я отправилась навстречу еще одной шишке или синяку. Не, ну правильно же, че... Как это, аж ЦЕЛЫХ ПЯТЬ МИНУТ спокойствия, да без какого-нибудь замысловатого ЧП! Мы же обо мне говорим, а потому не станем забывать, что я угловатая и неуклюжая, мне тринадцать, и я ходячая неприятность. Это естественно. - Ну, ну, Изи! - меня уверенным движением поймали под локоть и вернули в вертикальное положение. Майки, а это был именно он, как всегда, улыбался. Я поняла это еще до того, как подняла на него глаза и смогла немного успокоить колотящееся сердце. В его улыбке почти ничего не изменилось, только к искрометной радости примешивалось немного ироничной снисходительности, с которой смотрят на проворачивающих шалости детей, а также в его глазах ясно читался вопрос: "Ну чего ты, дурочка, опять испугалась?" - П-привет, - я сконфуженно улыбнулась, не зная куда себя деть от неловкого смущения, которое затапливало меня все сильнее. Может, в эту комнату вообще нельзя было входить... Он потрепал меня по голове (похоже, у всех это уже вошло в привычку) и вдруг сообщил: - Знаешь, на самом деле, я давно хотел, чтобы ты сюда зашла... - А? - я неверяще уставилась на него, представляя, как по-дурацки выпучились мои глаза, но, увы, ничего не могла с собой поделать. - Да, - засмеялся он, все никак не готовый разлучить свою руку с моей макушкой. - Мне показалось, что ты сможешь оценить... Ты же у нас, вроде, натура с тонкой душевной организацией... - Ч-ч... чего? - Вот мне и хотелось, чтобы ты на это взглянула. Ну, как там твое первое впечатление?       Не может быть...       Хм. Значит, Майки. Странно, но я, почему-то, видела его в качестве художника в последнюю очередь. Да, он наделен удивительным мышлением, в чем-то он экстравагантный, во многом креативный... но почему-то я думала, что его душевное состояние слишком прямолинейно и... да, стыдно признать, но я считала его намного более поверхностным. И я представить себе не могла, что Микеланджело на такое способен... - Майки, - я в шоке начала тыкать ладонью ему в предплечье, не переставая глазеть то на него, то на картины. - Пого... сек... ты что, хочешь сказать... - Да, - он заулыбался еще шире, и я только сейчас заметила, что у него на щеках у самых глаз ямочки. - Нравится? - Спрашиваешь! - воскликнула я, заново оглядывая комнату и обретая, наконец, способность говорить и восторгаться. - Это... Это же просто потрясающе! Я никогда ничего подобного не видела! - Хм, ну, спа... - Где ты научился? - На самом деле, я просто не могла себе представить, кто мог научить его так потрясно рисовать. - Ну... если честно, нигде, - улыбнулся он, как ни в чем не бывало, а я на некоторое время снова потеряла способность говорить. - Мастер Сплинтер, когда я только начинал, сказал, что самый первый в мире художник ни у кого не учился и постигал все знания о живописи сам. Поэтому я только изредка поглядывал интернет-курсы и... как-то так само получилось.       Как-то так само получилось...       ХА! Да как можно было говорить это так спокойно?! Быть наделенным таким талантом, таким редким даром, иметь такие исцелованные богом руки... и так спокойно говорить об этом! - Т-ты... но ты же... - О, Кланк! - он ласково погладил спрыгнувшего со шкафа (который я умудрялась до этого момента не замечать) прямо к нему на плечо кота. - Проголодался?       Пока Майки насыпал своему питомцу сухой корм в миску в углу комнаты, я стояла, охваченная летаргией. Сердце вдруг как-то болезненно сжалось, и, пока я пыталась понять причину, по которой у меня в груди застыл непонятный холодок, Майки вдруг ухватил мою ладонь. - Пойдем, я тебе покажу кое-что...       Все еще охваченная накатившей и не понятно откуда взявшейся печалью, я позволила провести меня к заваленному чем попало столу. Что ж такое? Почему ж так хреново-то на душе вдруг стало?       Мне так дико не нравилось, когда на меня вдруг находило подобное настроение! Это была какая-то противная, тяжелая стадия странной печали. Не сравнить с той, которая отягощала меня в первые недели после новости о смерти родителей, но и сказать, что она приятна - нагло соврать. Но также это тяжелее той легкой стадии грусти, которая одолевала меня, допустим, после просмотра грустных фильмов... Выходит, что это... нечто среднее. - Раз уж тебе действительно пришлись по душе некоторые работы... думаю, тебе стоит на это взглянуть, - бормотал Майки, осторожно выдвигая ящик письменного стола.       Я продолжала стоять и недоумевать. Наконец, порывшись чуток в этом ящике, Майки вытащил оттуда что-то, завернутое в грязное белое полотно, покрытое бледными бурыми пятнами. Запахло засохшей гуашью. - Знаешь, когда я это нарисовал, - медля, прежде чем освобождать лист, по моим расчетам, примерно формата А2, он провел трехпалой ладонью по полотну, в которое он был завернут, и вдруг улыбнулся как-то по-другому, задумчиво и тепло, - то понял, в какой-то мере, почему мы с братьями и отцом должны существовать в этом мире.       У меня перехватило дыхание. Рассказывать мне о чем-то настолько сокровенном... - Пойдем-ка сюда, - все еще не разворачивая полотно и не открывая моему взгляду нарисованное, он мягко обхватил мое запястье и подвел к маленькому участку стены, спрятанному в тени шкафа. Сначала я растерянно моргнула: это, пожалуй, был единственный ничем не завешанный кусочек. Просто некрасиво выделяющийся на фоне живописных картин квадратик с облупившейся темно-зеленой краской. Выглядел он на общем фоне шикарных пейзажей и портретов, как старое ободранное пальто, по случайности попавшее в шкаф с дорогой и красивой одеждой. Этот кусочек стены был некрасивым и неуместным пятном на совершенном во всех смыслах полотне.       И тогда Майки показал мне картину.       У меня свело горло, потому что я уже догадалась провести аналогию. Да, тут была изображена эта самая стена. Только ничего похожего не было вообще. Маленький невзрачный квадратик с облупившейся зеленой краской тут определенно был ярче, играл множеством красок, и, в общем-то, был неплохой абстракцией, изображающей расплывчатые очертания каких-то зданий, транспорта, людей в ореоле множества мелких цветочков... - Однажды на задании Донни тяжело ранили...       Я вгляделась в "стену", изображенную Майки и стену, которая была прямо передо мной. - Задели артерию, и он потерял слишком много крови. Вдобавок, успели всадить дротик с какой-то неведомой фигней.       Я повертела лист в руках, разглядывая его под разными углами. - В таких условиях выходить его было труднее... Он долго не мог поправиться, и мы с ребятами уже начали думать... в общем, почти потеряли надежду.       Внезапно какая-то часть моего глаза уловила нечто странное в центре картины. Странное ощущение. Я нахмурила брови, уже прекрасно осознавая, чем этот рисунок, как и все другие, отличается от оригинала. - И тогда я впервые в своей жизни задумался, что было бы, если бы и в самом деле одного из нас... гм... не стало. Понятно, что тогда мы, наверное, и существовать перестали, что ли... Куда бы мы, допустим, без Донни, согласись? И почему-то, мне захотелось взяться за карандаш, знаешь... как бы... ну, прям руки зачесались. Рисовал ночью, если не вылезал с остальными за лекарствами и у Дона не дежурил.       Доперло!       Прищурившись, я попыталась проделать то же самое, что проделывала секунду назад: расфокусировать зрение, чтобы посмотреть на изображение по иным углом. И вот теперь я видела то, что раньше увидеть не совсем получалось. Первым я разглядела водопад, потоки воды, срывающиеся вниз и разбивающиеся тысячами брызг, образующих мутную дымку у самого подножия. Над ним я увидела вертолет, так грозно смотрящийся над шумной водной гладью и ее срывающимися с высоты потоками, сверкающими в гуашевых золотистых лучах и похожими на с большой фантазией отлитое стекло. Небо, в котором летит этот самый вертолет, было выполнено в мрачных, глухих тонах серого и черно-синего. От лазурного умиротворяющего водопада в обрамлении бледного песчаного берега и находящегося в отдалении леса, в высокую черноту, где военный вертолет выливает в воду какую-то кислотно-зеленую жидкость. Я снова фокусирую взгляд, и обнаруженная картина мгновенно утопает в нагромождении какого-то соцветия, снова делая очертания размытыми. В другой части листа я, снова проделывая незамысловатую операцию с глазами, вижу подорвавшееся здание, с вырванными из каркаса кусками бетона, разбитую машину неподалеку. Стоит привести зрение в норму - и все это становится расплывчатым очертанием "райского", облепленного цветами дома и такой же машины. И все здесь было в этом духе. Вот очертания мужской фигуры, а сфокусируешь как следует зрение - увидишь у него в руках автомат, а рядом с ним - отчаянье и разруху. - Поняла задумку? - поинтересовался Майки, все это время наблюдавший за мной. Я с некоторым сомнением кивнула. - В общих чертах... Я так понимаю, это... гм... все способы суицида, на которые способен мир? - Хорошо сказала, - Майк уважительно выпятил нижнюю губу. - Когда я показал ее Донни, он тоже практически сразу разглядел. И так разговорился о том, как у меня ништяцки получилось, что уже через два дня наконец потихоньку пошел на поправку. Все так удивились, как эта картина на него повлияла, что Раф даже ни разу не назвал ее, как другие рисунки, "каракулями для голубков". Я тут, видишь, нарисовал все, что вспомнил... все передряги, в которые мы влипали. - Ага! - я задумчиво затеребила подбородок. - И задумка в том, что же могло произойти в этих ситуациях, если бы не было вас...       Майки назидательно поднял палец вверх. - Поправка - если бы у нас не было Донни. Все, что ты тут видишь, все эти катастрофы не случились только потому, что он у нас такой умный. И, что ни говори, но без него у нас бы ничего путевого не вышло... Ладно Лео, он хоть планы придумывает, ну мы-то с Рафом что? Только и способны, что махаться.       Я хотела было возразить, но по его тону, улыбке и последовавшему за этими словами смеху я поняла, что он, разумеется, говорит не всерьез. Эх, Майки, Майки... Все-то ты смеешься. - Кстати, - Майк хитро прищурился, - Лео рассмотрел все дня через два, мастер, как и Дон, практически сразу же... а вот до Рафа не доходило месяц с лишним.       Я, не удержавшись, прыснула: - Что, правда? - Да. Ну не доходило до него, чего тут такого сверхъестественного, и все тут! А когда я объявил, что официально даю картине название "Стена", Раф чуть ли по лбу мне не стучал, и все упорно доказывал, что вот это, - он демонстративно постучал по ничем не завешанному участку стены с облупившейся краской, - стена, а вот это, - указал на картину у меня в руках, - ни фига не стена. Невдомек было ему, горемычному, что я в поисках идей сидел и пялился на эту стену. И решил, что как эпизодических, ни кому нафиг не нужных актеров не лишают роли в титрах, так и я, черт возьми, прославлю эту стену на всю канализацию!       Мы тихо рассмеялись. Теперь я поняла причину той странной печали, охватившей меня недавно. Мир не увидит этих картин. Никогда. Ни один посетитель музея, где они будут выставлены в качестве экспонатов, не цокнет языком в восхищении, ни один из них не пихнет другого в бок, чтобы указать на них и уважительно кивнуть. Ни один критик не зайдется аплодисментами стоя, выкрикивая почти истерично: "Черт возьми, да это же ГЕНИАЛЬНО". И от этого, по правде говоря, немного тоскливо. Мир искусства и критики все чаще являют всем купленное мнение о картинах художников, работающих исключительно на деньги и малюющих все под заказ.       Я подняла глаза на остальные картины. Слон, состоящий из тысячи разноцветных бабочек. Река, светящаяся изнутри, с поблескивающей в ее недрах своими красивыми боками розовой форелью. Дуб, листва которого собрала в себе мириады звезд и постепенно переходит, растворяясь, в бархатистую глубину ночного неба. Ничего. Ничего из этого. Все это заменят бессмысленные "абстракции" и разговоры о "тонко чувствующих и понимающих этот порочный мир натурах".       Я подавила подкатившие и уже готовые излиться слезы. Нет. Плакать я не буду.       Я отказываюсь верить, что это - простое совпадение. Раз не увидели, значит, не судьба. Значит, так и проходят весь свой век. Значит, упустят и не познают непонятную светлую радость, которую я сейчас испытывала. Любая на выбор картина казалась непонятно живой, дышащей. Может, теперь мир уже слишком порочен, чтобы ему видеть эти картины, настолько светлые, что создается впечатление, будто смотришь на умиротворенно посапывающего младенца. Каждая из них будто тянулась к тебе, мягко ловила твой взгляд, но не держала, потому что тебе самому уже не хотелось его отводить. Ни в одной не было тошнотворной приторности.       Самое главное - я увидела. Я смогла запечатлеть этот момент в памяти. И надо будет, как Мел подуспокоится, тоже ей показать...       Майки стоял рядом, и я до сих пор не понимала, как он мог сотворить столько шедевров, да еще в таком количестве. Взгляд скользнул по трехпалым, грубым на вид, рукам. Вдруг подумалось, что ни одни человеческие руки известнейшего современного художника, каждый день тратящего громадные суммы денег и отжигающего на крыше какого-нибудь пентхауса, не могут сотворить того, что сотворили эти руки, руки, которых я поначалу даже побаивалась, руки, принадлежащие антропоморфному черепаху, рисующего в свете настольной лампы глубоко под землей, в каморке в канализации. И теперь стало ясно, как у него получалось нарисовать что-то, преподнося это в таком свете, что невольно это начинало казаться чем-то до одури прекрасным. Майки ведь и сам таким был. Его ясные голубые глаза, широкая искренняя улыбка, даже оранжевая повязка. Микеланджело, как и его картины, преисполнен радости, теплоты и... наверное, любви к этому миру, который отвергает его, но который он видит так, как не увидит никто из нас. Никакая зависть по отношению к его таланту не поможет ни мне, ни вам увидеть мир в таком свете, увидеть слона, состоящего из бабочек. А ему просто стоит посмотреть на обычного слона, закрыть глаза, снова открыть их и увидеть это чудо.       Я смотрела на Майки, и он весь светился. А вместе с ним светились его картины. Светились тем самым теплым приглушенным светом нагревающих столешницу полуденных солнечных лучей, играя в его глазах цвета неба в мае, в его улыбке и во всем его существе.       И знаете что... на душе у меня все было зашибись, как не было уже очень долгое время. - Изабель Форстер!       Ну кто ж еще, кроме нее? - Вот ведь, - я невольно поежилась. - Кажись нелегкая принесла за мной инквизицию... - Изи, ну где тебя опять носило! - орет Мел, влетая в комнату и хватая меня за руку. Я уже не оказываю ярого сопротивления, когда она волочит меня к выходу, ругаясь, как тюремщик.       О, Мел, можешь быть уверена... я взглянула на Микеланджело и его удивительную комнату еще раз, по-глупому улыбаясь...       ...меня носило в по-настоящему потрясающем месте...