Сборник неисправимых мелочей

Вас когда-нибудь тошнило от приторного безукоризненного совершенства окружающей действительности? Мне вот приходилось испытывать подобное каждый раз, когда мой лучший друг Джонни вытаскивал меня к своим бабушке с дедушкой по материнской линии. Мистер и миссис Карпентер — милые, до пугающего добрые старички, всегда одетые в чистые фланелевые рубашки, а осенью и зимой — в свитера с оленятами и вышитой сентиментальной хренью вроде: «В МОИХ ОБЪЯТЬЯХ ТЕБЕ САМОЕ МЕСТО» или «УЛЫБНИСЬ, ЕСЛИ ТОЖЕ ЛЮБИШЬ УТЯТ». При каждой моей встрече с ними они излучали такую ядреную любовь к миру, что я поневоле чувствовала себя жалким мизантропным ошметком, из благосклонности судьбы вынесенным безжалостным отливом на их идеальный островок агрессивного жизнелюбия. Не слишком они мне нравились, в общем. Как правило, подобное поведение всегда означает, что в гараже с милой черепичной крышей у них припрятан подвал, в котором они или учиняют вивисекции, или собирают кружок начинающих сатанистов по воскресеньям. Они жили в Форест-Хиллсе, и, клянусь, для подобной парочки просто нельзя было найти района более подходящего. Маленькие милые коттеджи, парковка машин только в крохотных кукольных гаражах или на драйвэях*, уже в связи с этим пустые тихие улочки, исключительно черепичные крыши, цветущие сады, а единственный мусор — лепестки цветов или палые листья. Для Нью-Йорка в принципе подобное — дикость, но Форест Хиллс Гарденс существовал и неимоверно меня этим бесил. В мае приторность этого района достигала своего апогея. Все вокруг начинало цвести, благоухать и навязчиво радовать глаз. Я от этого по странным и непонятным до конца причинам бесилась еще больше. Но вот мама за квартиру здесь, а не в сраном Гарлеме, не моргнув глазом, продала бы и свою душу, и папину заодно, потому как главным виновником нашего нынешнего места жительства был именно он. Но мне тут упорно не нравилось, и Джонни редко удавалось вытащить меня сюда с ночевкой или просто на пару часов после школы. Сейчас, однако, в самый разгар мая, я упорно крутила педали своего старенького велосипеда и выруливала точнехонько на Пуритан Авеню — в самый центр этой обители слащавости. Вокруг — тишина, только шорох велосипедных шин, у каждого дома — цветущие декоративные деревья — все в разных оттенках настолько яркого агрессивно-розового, что, казалось, их ветви светились в темноте. В некоторых окнах горел свет, некоторые крылечки украшали фонари с ажурной ковкой. Но к половине второго ночи, как правило, этот район уже почти полностью погружался во тьму. В свежем холодном воздухе угадывался тонкий аромат садовых цветов. Ссаженные локти и коленки щипало, голова раскалывалась. Телефон уже в тридцать четвертый раз завибрировал где-то в недрах рюкзака. Я старалась не думать о том, что мама с папой, вероятно, сейчас собираются идти в полицию и места себе не находят. Я никогда раньше не делала так. Всегда звонила и предупреждала, если задерживалась хотя бы на десять минут. Просила папу встретить меня на машине, если приходилось глубоким вечером топать до дома через наш район. Наверное, они думают, что меня убили гангстеры или типа того. Половина второго ночи, а от меня ни слуху, ни духу. Я старалась не шуметь, когда подъехала к маленькому, будто пряничному, коттеджу и с неимоверным удовольствием оставила следы шин на ровном сочно-зеленом газоне. Здешние порядки посещения, особенно в ночное время, были строги, но вполне обоснованны — во имя успешного поддержания помянутой уже слащавости. Мелкие камешки пришлось искать у декоративного прудика, ближе к самой кромке воды. На этом хреновом идеальном леденцовом газоне ничего похожего не было вообще. Камни были не такими маленькими, как хотелось, и при желании я могла бы ненароком разбить окно или еще хуже — повредить что-то во внутреннем убранстве (в этом случае, чтобы расплатиться со старичками Карпентерами, кому-то из нашей семьи пришлось бы продать почку). Пытаясь этих печальных последствий избежать, я замахнулась и бросила, пытаясь попасть по оконному сливу. С третьего раза, вроде, получилось достаточно громко. Я на всякий случай подбежала ближе и встала в тени под белым ажурным балконом — в комнате, в которой обычно спал Джонни, зажегся свет. Через минуту на балкончике послышалось его сонное бормотание. Я выдохнула и вышла из тени. — Пс! Пс, Джонни! Он был в футболке с Баггзом Банни и семейниках с футбольными мячами. Это вдруг показалось мне неожиданно забавным — я вообще была склонна ржать по любому поводу, когда сильно нервничала. — Мел?! Ты что тут… — Тс-с-с! — зашипела я и предприняла героическую попытку подпрыгнуть и дотянуться до балкончика сама. Но пальцы только хватали воздух в каких-то жалких пятнадцати-двадцати сантиметрах. — Спусти лесенку! — Какого вообще хрена? Ты на часы смотрела? — Не ори, блин! Слушай, мне правда нужна твоя помощь! Пожалуйста, Джонни, просто сходи до вашей кладовой и притащи хренову лестницу! Он ответил после нескольких секунд выразительного молчания: — Прекрасно. Класс. Здорово. Лестницу, говоришь? Ну конечно, я сделаю это. Как будто когда-то было иначе… — Меньше слов, больше дела! — поторопила я и осталась ждать его, снова спрятавшись под балкончиком рядом с грядкой, пестрящей желтыми звездочками нарциссов. От нервов сорвала парочку и смяла в липкую кашицу. Отлично. Теперь мои руки пахли агрессивным жизнелюбием. — Давай! — шепнул Джонни, спуская лестницу через растянувшиеся в вечность десять минут. — Бегом, бабушка в два часа обычно встает в туалет и идет готовить завтрак! — Какая здоровая на голову бабушка пойдет готовить завтрак в два часа ночи? — поинтересовалась я, торопливо взбираясь по лесенке и от страха и нервов ступая на нужные перекладинки через раз. — Она на пенсии, чувак. Страдает от избытка свободного времени, бессонницы и слабости мочевого пузыря. Давай быстрее, серьезно! — поторопил Джонни, оглядываясь и на секунду отпуская лесенку. От страха всего на мгновение у меня потемнело в глазах — мы с лесенкой начали медленно отклоняться назад, готовые упасть, и наделанный шум и полученные в перспективе травмы абсолютно точно сулили мне много, много проблем. — Блядь, Аттвуд! — Я держу, держу! — спохватился Джонни, неловко схватив меня двумя руками и напрочь забыв про лесенку. Я оказалась зажатой в его медвежьих объятьях без возможности хоть за что-то ухватиться. — Из тебя очень хреновая Джульетта, друг мой, — резонно заметила я, пытаясь освободить руки и ухватиться за перилла. — Хватит меня обжимать, держи лестницу! — Да стараюсь я! — Да ни черта ты не стараешься! Пусти! — Упадешь! — Не ори! — Сама не ори! — Перестану, как только отпустишь! — Могу вообще тебя отсюда ски… — тут я глупо как-то икнула и зажала ему рот ладонью, ткнувшись лбом в лоб и истерично зихихикав. — Т-ш-ш! — шептала я, прикладывая палец к губам и уже немного задыхаясь от распирающего хохота. Мне было настолько страшно, что я не могла не ржать. — Пуфти! — Ш-ш-ш-ш-хи-хи-хи!.. — Да Мевови, бвин! — Обещай не орать! — Обефявю, — пробубнил Джонни, и я, наконец, отпустила его и получила возможность уцепиться за перилла и попасть на балкончик. Джонни открыл дверь в свою комнату, и я наконец с облегчением выдохнула, оказавшись в тепле, относительной безопасности и главное — так близко к удачному разрешению всех передряг, в которые умудрилась сегодня влипнуть. — Так. Теперь ты объяснишь, какого черта? — поинтересовался Джонни, смущенно натягивая поверх семейников пижамные штаны. Спустя секунду он заметил мои окровавленные локти и коленки, сбитые костяшки и синяк на скуле. — Это ты так с велика упала, или?.. — Все потом, ладно? — я уже бросила рюкзак на пол и склонилась над ним, пытаясь отыскать среди тетрадей, нескольких смятых футболок и пакета из-под «Читос» мобильник. Надо же, не ошиблась — пропущенных и правда было тридцать четыре. — Сейчас — пожалуйста, прикрой меня, окей? — Как… в смысле, я… что… на этот раз? — чем дальше — тем менее удивленным он выглядел. Не то что бы я часто дралась и проникала в его комнату посреди ночи, но Джонни будто уже свыкся с мыслью, что жить спокойно он перестал ровно с того момента, как пытался выпроводить меня из мужского душа в спортзале при первой встрече. Собственно, ко мне это тоже относилось. Скажем так — мы друг друга в каком-то смысле стоили. — Это все Норма Пич, — сообщила я, запихивая футболки обратно в рюкзак. — Норма Пич и ее чертов лифчик… пожалуйста, Джонни, скажи маме и папе, что я все это время была у тебя! — Погоди, чего?.. — Джонни моргнул и какое-то время стоял в ступоре. — Просто… просто скажи, что мы все это время играли в «Нинтендо» и помогали твоей бабуле лепить изюмные пуговки на человечков из имбирного теста, окей? И поэтому тусовались на нижних этажах и забыли про оставленный в твоей комнате мой рюкзак с мобильным. А потом… потом м-мы типа… смотрели фильм и случайно заснули, и поэтому я не позвонила и не предупредила, что останусь тут с ночевкой. Да. Да, отлично… А потом просто сделай вид, что будишь меня и передаешь трубку… — телефон завибрировал прямо у меня в руке, и я, вскрикнув, чуть не швырнула его в стену. — Давай! Давай, давай, быстрее! Ну! Джонни стоял и смотрел на меня взглядом настолько чистым и незапятнанным даже маленьким намеком на понимание, что я поняла, что дело — дрянь, но все равно сунула ему в руки мобильный и почему-то отбежала на другой конец комнаты, будто родители могли почувствовать, если бы я стояла слишком близко. Переводя абсолютно офигевший взгляд с меня на мобильник, Джонни без видимого осознания своих действий принял вызов и приложил трубку к уху. — Алло?.. Я зажмурилась и стала грызть грубую от тренировок с мячом и штангой кожу на сгибах фаланг пальцев. — Да, миссис Форстер, это Джонни… Да, я тоже рад вас слышать. Меллори? А что с ней? Да?! Да, и правда, у меня ведь ее мобильник, ха-ха… Я закрыла лицо руками и тихо застонала. Боже, ну не косячь ты хотя бы сейчас, Аттвуд… — М-мы… Конечно, все хорошо! Мы в Форест-Хиллсе … Да, да, так что можете быть спокойны. О, тут… тут такое дело… Она забыла его в рюкзаке, и рюкзак оставила в моей комнате. Да. Да, очень неловко получилось… Мне? Серьезно? Да, я же забыл — недавно сменил номер. Мне жаль, что это заставило вас волноваться. Вы же там не плачете? Не плачьте, с ней правда все нормально. Я почувствовала ощутимый укол совести. Мама. — Мы… мы, в общем, лепили пуговки в имбирное тесто, пока бабуля играла в «Нинтендо»… В смысле, я хотел сказать… Ну да… Да, она у меня такая. Знаете, изюмные такие пуговки… Да… А потом мы смотрели «Касабланку» и заснули… Да. Да, так вышло, извините… Она сейчас спит, я могу дать ей трубку..? Он вопросительно уставился на меня, и я со вздохом подошла и взяла мобильник. Это будет непросто. — М-м, да, алло? — актриса из меня всегда была так себе, но способности убедительно врать и притворяться, по-моему, приходят к любому подростку в определенный момент, так или иначе. Так что сонливость я сыграла вполне сносно. — Меллори! Привет! Привет, детка… Ох, господи. Я люблю тебя, — всхлипнула мама на том конце провода. — М-м, да, мам, все взаимно… Что такое? — Сколько раз я говорила тебе всегда держать телефон поблизости? Мы с твоим отцом чуть с ума не сошли, позвонили в школу, хотели идти в полицию… — затараторила она, и я с облегчением выдохнула. Всегда легче, когда на тебя начинают еще и орать, а не просто плачут и говорят о любви и прочей чуши. — Воу, воу, потише… — прервала ее я, изобразив зевок. — Который час?.. — Два чертовых часа ночи, Меллори! — присоединился к разговору папа — видимо, я была на громкой связи. — Мы с твоей матерью едва дождались Джеральдину, чтобы не оставлять Изи одну или не сорваться искать тебя на машине вместе с ней! Рэйчел и ее родители в отъезде и ничего не знали! Я еле откопал в телефонной книжке номер родителей Джонни, когда он сам нам ответил… — Ого, — выдала я, снова изобразив зевок — на сей раз уж слишком перестаралась, но они вряд ли распознали фальшь. — Блин, ребята, вы, похоже, слишком все преувеличили и переволновались. Я правда заснула случайно — жуть как устала на тренировке сегодня… Хотела зайти к старичкам Карпентерам и отдохнуть пару часов — ну, знаете, дома Изи не слишком-то дает расслабиться… — Ты же ненавидишь там бывать, разве нет? — с сомнением спросил папа. Я прикусила язык и стала подбирать слова с большей осторожностью. — Ну, чтобы развеяться и ни о чем не думать — тут в самый раз, — ответила я спустя секунду. — Ребят, я правда не хотела. Вы же не злитесь на меня, так? На долю секунды в трубке повисла тишина. Затем мама с папой в один голос выдохнули: — Так. — Ну, вот и отлично. Заночую пока у Джонни, окей? А утром буду дома, и вы сможете меня хорошенько обнять и успокоить душу. — Милая, мы могли бы приехать за тобой, — вдруг осенило маму. Вот ведь черт, нет-нет-нет-нет-нет. — Нам не составит труда, и мне правда нужно обнять тебя прямо сейчас… — Нет-нет, ни в коем случае! — заверила я. — Невежливо будить старичков Карпентеров в такой час — а они очень чутко спят, мы непременно их разбудим. Это просто глупая ситуация, недоразумение, я в полном порядке, правда. Буду дома с утра где-то в девять, устроит? — Да, — немного разочарованно ответила мама. — Ты… уверена?.. Мы могли бы оставить машину на Куинс-Бульваре и дойти пешком, чтобы не наделать шуму… — Да ну нет, мам! — стояла на своем я. — А если вы запутаетесь и не найдете дорогу? Папа меня сюда только один раз подвозил, а выходить встречать придется мне. Согласитесь, лучше уж нам всем дружно хорошенько выспаться. Я отправлю вам фотку, чтобы вы убедились, что я тут в полном порядке, окей? — Ладно, — вздохнула мама. — Но можно нам, по крайней мере, приехать за тобой утром? — Я же на велике. Могу и сама добраться. Но если вам реально так хочется приехать и погрузить его в пикап — валяйте. — Не сомневайся — приедем и погрузим и велик, и тебя, — заверил папа. — Ждем фото, солнышко. Если его не будет через тридцать секунд после этого звонка, мы приедем и вынесем Карпентерам дверь. — Нужно взять их телефон, — добавила мама. — И новый номер Джонни… — Отправлю эсэмэской заодно с фото, — нетерпеливо пообещала я. — А теперь вспомните о второй своей дочери, которой вы сейчас нужны не меньше, и возвращайтесь домой спать. Окей? — Окей, — снова в унисон сказали они. — Я очень тебя люблю, родная, — добавила мама. — Но все равно не так сильно, как я, — ввернул папа. — До скорого, ребят, — ответила я и нажала «отбой». И тут же включила камеру. — Аттвуд, постарайся выглядеть менее офигевшим и более виноватым. Не церемонясь особо, я подошла, всучила ему телефон и обняла, положив голову на плечо так, чтобы не было видно синяка на скуле и окровавленных локтей. — Фоткай давай. На вот, сунь в кадр какое-нибудь милое дерьмо, — пробормотала я, хватая с его письменного стола кружку с утенком и засохшей кофейной гущей на дне. — Бегом. Улыбаясь почти наверняка насквозь фальшиво и натянуто, он сделал несколько фото меня, себя и кружки. — Готово. — Отлично. — Еще секунда мне понадобилась, чтобы выбрать самое удачное и, тщательно проверив отсутствие видимости ран на своей гипертрофированно довольной роже, отправить фото маме вместе с новым номером Джонни (который он в самом деле сменил на днях, что тоже играло мне на руку). Все. С этим дерьмом разобрались. Я повернулась к Джонни, который, кажется, снова впал в ступор. — Какого?!.. — Я приму у тебя душ, окей? — устало попросила я. — Дай полотенце и какие-нибудь штаны.

***

Я сидела на кровати Джонни и расчесывала мокрые волосы, одновременно прикладывая к синяку на скуле кружку с утенком. Аттвуд с ворчанием пытался организовать себе постель на полу. — Чувак, я правда могу лечь на пол сама. Это твоя комната и твоя кровать, — заметила я. — Какая разница? Все равно спать мы сегодня будем только в теории, — огрызнулся он, бросая в сооруженное из тонких пледов и одеял гнездо крохотную подушку на синтепоне. — Никогда, слышишь, никогда бы я не подумал, что жизнь вынудит меня воровать у бабушки из косметички! Он, кажется, всерьез злился. Я со вздохом отложила расческу и потянулась к его ноутбуку, чтобы вбить в поисковик нечто вроде «как замазывать свежий синяк тоналкой». Когда полчаса назад я уже готова была идти в ванную, к нам постучалась бабуля Джонни и спросила, что у него за шум. Джонни ответил, что собирается принять душ прямо посреди ночи, и бабуля, как-то двусмысленно хихикнув, отстала. А Джонни героически пошел проникать в спальню, где еще спал его дед, чтобы достать тоналку, корректор, зеркальце и пудру. Я в это время исправно обеспечивала ему алиби — принимала душ и попутно оценивала общую степень своей побитости. Кроме ссаженных коленок с локтями и нормального такого синяка на скуле, я обнаружила пару неглубоких не заслуживающих внимания порезов на икре и обширную кровоточащую ссадину на пояснице. В целом — не так плохо, как я ожидала. Все это дерьмо щипало просто дико, но промыть голову от песка и смыть подтеки и кое-где налипшие куски грязи надо было. Синяк на скуле, правда, после этого стал виден отчетливее. Отмывшись, я переоделась в одну из футболок в рюкзаке и бесцеремонно взятые у Джонни какие-то брюки и толстовку. Благо, сегодня с утра родители не видели, в чем я ушла в школу. Джонни вернулся со всем необходимым, мы налили в его кружку с утенком ледяной воды, чтобы использовать в качестве альтернативы льду. — Есть, — улыбнулась я, тут же поморщившись от ноющей боли в скуле. — Вот, пошаговая инструкция, как замазать синяки под глазами. — У нас тут немного не синяки под глазами, — с сомнением покачал головой Джонни. — Да просто увеличим пропорции в два раза, вот и все, — отмахнулась я. — Так… «сначала смажьте область под глазами увлажняющим кремом, чтобы сделать вашу кожу нежнее младенческой». Джонни, ты не взял увлажняющий крем? — Нашел только крем для ног. — Сойдет. Давай сюда. Пока я щедро смазывала свою скулу ядрено пахнущим малиной кремом, Аттвуд все-таки отважился поинтересоваться: — Знаешь, было бы правда неплохо узнать, что там у тебя случилось. Думается мне, я заслуживаю знать причину, по которой вынужден не спать в чертов выходной. — Ох, Аттвуд, вечно-то ты обо всяком дерьме напомнишь, — страдальчески вздохнула я, но, увидев его злые заспанные глаза, сдалась. — Окей, окей, неважно… Как я уже сказала, все началось с Нормы Пич и ее лифчика… В общем, у нас была физкультура. И кто-то прикола ради стащил у Нормы Пич лифчик, пока она была в душе. Она, вроде, часто ходит без лифчика, просто на этот раз она была в обтягивающей футболке, и это было видно. Все девочки обсуждали, какие у нее большие тясущиеся сиськи, а на одной перемене небезызвестный хмырь приклеил ей на спину стикер с нарисованным выменем и при всех спросил, как она не падает лицом вниз от такой тяжести и с какой молочной компанией сотрудничает… — Дай угадаю, — вздохнул Джонни. — Брендон Рубер? Новенький из Коннектикута? — Ага, Паскудер. Она смутилась, занервничала и в слезах убежала в туалет. Я увидела это, выходя из столовой, и сказала Паскудеру, что он урод и еблан, раз решил самоутвердиться за счет унижения беззащитной девушки. Он сказал, что я просто опечалена, что он никогда бы и не посмотрел на меня — мол, жопа у меня плоская и подержаться не за что. Я ответила, что не смогла бы без смеха лечь с ним в одну постель. Он спросил, почему это. Я ответила, что его стремление самоутвердиться с помощью унижения, властность, желание подчинять и привлекать к себе внимание говорят о его сексуальной ущербности. Он спросил, что это значит. И я ответила, что он либо импотент, либо обладатель смехотворно маленького члена. — Господи, Мел, — застонал Джонни, спрятав лицо в ладонях. — Я знаю, понятно?! Не перебивай, иначе вообще ни хрена больше не скажу! — я глубоко вздохнула. — Я знаю, что это все хрень, но он-то повелся. К тому же, многие над ним ржали тогда. И, в общем… Паскудер ходил за мной весь день и предлагал посмотреть на его член и убедиться, что он по длине ничем не уступает туземскому. В конце концов, он так меня с этим достал, что я сделала вид, что согласилась, и рядом со складом спортивного инвентаря, пока никто не видел, дала ему легонько коленом в пах… Джонни снова застонал. — Да ну хватит, блин! Ничего серьезного с ним бы не случилось — я же несильно. В общем, на физике он подкинул мне записку, мол, приходи на пустырь возле стадиона для серьезного разговора, бла-бла-бла… Я, конечно, не пошла, но он со своими прихвостнями выследил меня и после тренировки пришел мстить за оскорбление его члена. Я решила просто дать деру — бегаю-то я лучше, чем дерусь, но вторая группа прихвостней перекрыла дорогу, и меня зажали в переулке. — И наваляли от всей души, — вздохнул Джонни. — Не от всей души. Отбивалась я неплохо — хотя их было, кажется, шестеро. Двоим я отбила яйца, одному — расквасила нос, еще одному немного совсем от уха откусила… У одного был нож — отсюда, наверное, и порезы на икре: чиркнул пару раз наобум, пока отпинывалась от них на земле… — Все. Просто… не продолжай, — покачал головой Джонни, зажав переносицу. — Я могу хоть раз поваляться с простудой пару дней спокойно? С твердой уверенностью, что ты ничего не натворишь. Может Рэйчел в это же время уехать на треклятые похороны троюродного дяди? Хоть раз, Мел? — он снова сокрушенно вздохнул. — Почему ты ТАК любишь влипать во всякую хрень? Я пожала плечами: — Я вроде как не специально. Окей, думаю, крема достаточно, — я глянула на монитор. — Второй шаг: губкой нанести тональную основу. Джонни, нужна губка. — У меня в каком-то месте из кровати поролон торчал… — Идеально. Вооружившись ножницами, мы выковыряли из-под обивки немного поролона, и я попыталась с его помощью как можно равномернее нанести содержимое круглой белой баночки. — Блин, почему она такая светлая? — возмущалась я, придирчиво разглядывая себя в зеркальце. — Я как будто сметаной намазалась… — Ты провоцируешь меня на расистскую шутку, — усмехнулся Джонни, садясь рядом и забирая у меня губку. — Если ты на четверть испанка, это с тобой ведь так же работает? — Без понятия, если честно — но испанка я почти наполовину, — пожала плечами я, доверчиво подставляя физиономию и давая равномернее распределить основу. — Как оно там? — Немного лучше, — он придирчиво осмотрел результат своей работы и, взяв меня за подбородок, повернул мое лицо чуть вправо. — Не вертись. Почему ты в таком случае не пошла домой? Ты ведь не провоцировала драку — ну, почти… Отовралась бы как-нибудь. — Ага. Мама обещала посадить под домашний арест за еще хоть одну драку в этом месяце. Если бы соврала, что меня избили какие-нибудь случайные хмыри в переулке — домашний арест стопроцентно был бы пожизненным. А если бы я свалила все на Паскудера с его несчастным членом — родители бы пришли разбираться в школу, а это стрём, и мне оно вот вообще никак не надо. Незачем моим старичкам так волноваться. — Как хочешь. Слушай, давай тебе все лицо и шею намажем, чтобы не так в глаза бросалось?.. — предложил Джонни, по всей видимости, отчаявшись. — Да погоди ты. Пудра, вон, кажется, чуть темнее. Сейчас припудрим, и будет нормально… Спустя минут десять мы вдвоем любовались проделанной работой, я — в зеркальце, Джонни — со стороны. — Мда, — протянул Аттвуд. — У Рэй с ее обилием тоналок всех оттенков получилось бы удачнее. — Но Рэй уехала хоронить дядю, — отрезала я. — Нормально — просто закрою эту часть посильнее волосами. Сколько времени? — Половина четвертого, — сообщил Джонни, глянув на свои наручные часы. — Ты спать хочешь? — Не-а, сейчас — не очень. Я слезла с его кровати и достала из-под стола коробку с DVD-дисками. — Давай тогда киношку, что ли, посмотрим?

***

Фильм мы выбрали первый попавшийся и с удобством устроились на полу перед аттвудовским стареньким, но фурычащим телевизором. Сходить за чем-нибудь съестным мы не решились, а потому довольствовались припрятанной с Рождества у Джонни под кроватью и на три четверти пустой бутылкой коньяка и духовным обогащением, которое, учитывая общую малобюджетность фильма и труднопроизносимость имени его режиссера, было довольно небольшим. К пяти утра нас начало конкретно так вырубать и развозить. Но мы решили дотянуть до финала фильма и отправить меня на велосипеде — домой я бы приехала в таком случае аккурат к половине девятого. И родителям не надо было бы тащиться за мной на машине. — Знаешь, — Джонни подавил зевок, — мы с Рэй ведь не всегда будем… ну, рядом, чтобы помочь. — Воу, спасибо за неожиданно пессимистичный прогноз, док, — мрачно усмехнулась я. — Нет, серьезно. Если бы ты… была чуть более осторожна, с тобой бы не происходило столько дерьма. В некоторых ситуациях трусом и параноиком быть полезнее. Просто — хотя бы ради нас с Рэй — опасайся за себя чуть сильнее, чем должна. — Окей, мамуль, обязательно вспомню твой совет в следующий раз, — огрызнулась я, сложив руки на груди. — И не психуй. Разве сегодня твоей главной целью было не помочь Норме Пич? — спросил Джонни. Я нахмурилась, не до конца понимая, к чему он ведет. — Ну, типа того. — Так, может, тебе и поговорить надо было с Нормой Пич, а не с Рубером? Оттого, что ты оскорбила его член и получила от его дружков по шее, ей легче не стало. — Ты прекрасно знаешь, что я не по части болтовни, — пожала плечами я, сложив руки на груди. — Ничего путного я бы ей не выдала, а может, еще больше бы все испортила. Что я должна была ей сказать? «Да, Норма, Норма, девочка моя, все это, конечно, дерьмово, но просто потерпи этот ад еще пару лет, это ведь так немного, а потом, вероятно, общество продолжит порицать твои сиськи и телосложение, зато в офисе тебе точно никто не наклеит стикер с нарисованным выменем»! Да, ей определенно стало бы намно-ого легче. Джонни озадаченно почесал репу и выдал: — Ну, типа, знаешь, между вами, девочками, все дела, женская солидарность и взаимопомощь… — Заткнись, — услужливо подсказала я. — С этого момента мы смотрим фильм, ничего не знаю. — Как скажешь, — сдался Джонни. Сдавался он, особенно в последнее время, очень быстро. — Что он делает? — хохотнула я. На экране молодой японец делал не менее молодой японке массаж сердца. Делал — по сценарной задумке или из-за режиссерского упущения, — очень неумело и неправдоподобно. Тем не менее, японка вдруг очнулась — и они принялись очень, ну очень забавно целоваться. — Он ей сейчас губу нижнюю откусит. — Она рыбку чем-то напоминает, — поддержал Джонни. Японцы засасывали друг друга, задыхаясь и причмокивая, втягивая щеки и смешно кусая друг друга за губы. — Это так и должно происходить? — уже не сдерживая смех, спросила я. — В других фильмах это вообще не так делали… — Это не так-то просто в первый раз, — заметил Джонни с видом человека, перецеловавшего весь штат. — Да ла-адно, — протянула я. — Что, блин, может быть проще, чем целоваться? Люди это и делают, чтобы расслабиться, разве нет? — Это выглядит просто со стороны, но на деле — это сложнее, — Джонни покачал головой. — Забей, поцелуешься — поймешь. Ох, как меня бесили подобные моменты в его поведении. Не попробуешь — не поймешь, не испытаешь — не прочувствуешь, и вообще ты неопытная девственница, а я умудрен опытом и вообще мечта любой черлидерши. Я чуть приблизила свое лицо к его и тоном, полным исключительной уверенности, произнесла: — Я ставлю сотню баксов и свою жизнь сверху, что от рождения целуюсь лучше этих двоих японцев и тебя вместе взятых. Хватит выпендриваться и заявлять, что это пиздец как сложно. — Что, желаешь попробовать? — скептически изогнув бровь и усмехнувшись, с вызовом спросил Джонни. Я молча взяла бутылку коньяка, прикончила ее залпом, встала и пошла в ванную. — Ты куда?.. Быстренько схватив тюбик с зубной пастой и маленький тазик, я вернулась к обескураженному Аттвуду и поставила перед ним все это, да еще полную воды кружку с утенком. — Давай! — Воу, — сразу как-то стушевался он. — Полегче, Мел, я же это несерьезно… — Давай! — повторила я, садясь напротив него. — Если всерьез существуют какие-то критерии мастерства в поцелуях, возьми и докажи на практике! — Тебе абсолютно точно нельзя было пить, — сокрушенно покачал головой Джонни, взяв пустую бутылку и глянув на этикетку. — Да там было-то всего-ничего! Чего ты ссышь, этот поцелуй ведь вообще ничего не будет значить! — Нет? — Нет! Ты идиот, что ли? — Ну… — Джонни снова смутился. — Типа, разве это не важно для девчонок? «Первый поцелуй должен быть с кем-то особенным», все дела… — Джонни, — засмеялась я, — это же ты. Обмен слюнями с тобой в любом случае нельзя будет считать настоящим поцелуем. — О… — протянул он, глядя куда-то в сторону и нервно потирая шею. — Ну… это… ладно тогда. Он повернулся ко мне и приблизился достаточно, чтобы меня снова начало пробивать на идиотское хихиканье. — А глаза закрывать обязательно? — поинтересовалась я. — Да нет. Просто обычно с закрытыми глазами не так стремно. Готова? — Я по жизни готова, — засмеялась я. И тут же спохватилась: — Нет, погоди, это дурацкая фраза… Договорить я, по понятным причинам, не успела. Джонни положил горячую влажную руку мне на шею и ткнулся своими губами в мои. Я икнула и замерла, неожиданно вообще не понимая, что делать дальше. Так. Рот абсолютно точно надо было открыть, но как широко — я не знала, потому что со стороны себя видеть не могла. В конце концов, я приоткрыла его совсем немного, решив, что по ходу дела разберусь. Губы вспыхнули маленькими колкими мурашками, их защекотало, и я основа хихикнула. Джонни, кажется, тоже открыл рот, и мы стукнулись зубами. Блин. Я попыталась реабилитироваться, втянув его нижнюю губу и остановившись. С открытыми глазами это, к слову, было вполне нормально: я смотрела то в потолок, то на ухо Джонни с зарастающим проколом от сережки. Но вот общая растерянность заставляла подозревать, что я все-таки проспорила. Джонни, кажется, предпринимал какие-то попытки помусолить мою верхнюю губу, но из-за моего бездействия ощущалось это не слишком впечатляюще. В один момент я отстранила его и потянулась к тюбику с зубной пастой. — Окей, победа за тобой, — я выдавила чуть-чуть пасты на палец и снова как-то по-идиотски засмеялась. — Блин, чел, твои слюни у меня во рту! — Ты не поверишь, но после подобного это как раз то место, где они и должны быть, — ответил Джонни, резко выдергивая тюбик с зубной пастой у меня из рук и выдавливая себе в рот как минимум половину. — И губы еще щекотно. Ну и хрень. Видимо, для поцелуев я не создана, — вздохнула я, задумчиво размазывая пасту по языку и внутренним сторонам щек. — По-моему, ты вообще не уловила суть этого процесса… Прополоскав рот и сплюнув в тазик, я почему-то почувствовала себя неприлично счастливой. Снова подвинувшись к Джонни, я привалилась к его плечу и довольно вздохнула. — Блин, Аттвуд, с тобой даже целоваться вообще не неловко, — усмехнулась я. — Это значит, что нашу дружбу может испортить что угодно — но никак не внезапная влюбленность. Мы с тобой и Рэй будем тусоваться вместе до скончания времен, пока не постареем и не уедем на огромном внедорожнике в путешествие по всем штатам. Джонни молча приобнял меня и отодвинул подальше тазик с водой. — Бросим своих супругов, детей и внуков, и отправимся куда-нибудь во Флориду или в Неваду — в Вегас!.. — Ты абсолютно точно перебрала с коньяком. — Нет, я ведь серьезно! Вот взять нас с тобой. К нашей дружбе привела череда удачных и не очень совпадений. Я должна была перестать ходить в тот спортзал, ты не должен был переводиться в нашу школу, нам должно быть неловко смотреть сейчас друг на друга, но!.. — я повернула свою голову и посмотрела ему в глаза, — …мы все равно сейчас здесь и мы — это мы. Мы — нонсенсы, Джонни. И поэтому мы так нужны друг другу — потому что если на месте одного из нас появится кто-то другой, мы перестанем быть нонсенсами. Мы являемся таковыми, только когда мы вместе. Улавливаешь? По всем законам дружбы в старших классах мы должны полностью прекратить общение после колледжа, но если до этого все у нас происходило вопреки прогнозам — может, так будет и дальше? Повисла пауза. Мягкий утренний свет лился в комнату сквозь занавески с футбольными мячами — Джонни говорил, их повесили, когда ему еще и десяти не было. На экране старенького телевизора торопливо побежали титры. Помолчав минуту, я добавила: — Хотя, ты прав, видимо, это коньяк. Тогда Джонни ничего мне не ответил. Помог без происшествий спуститься с балкона по лесенке и отвлек бабулю Карпентер, которая как раз в это время выходила делать утреннюю гимнастику в сад, чтобы я могла уехать незамеченной. Позвонил через пару часов, чтобы узнать, все ли нормально. Действительно вздохнул с облегчением, когда я сообщила, что мама с папой синяк заметили, но поверили, что он был получен от случайно упавшего с полки тяжелого трофея старичка Карпентера, и мне сразу была оказана помощь и сделан маскирующий это недоразумение макияж. И все благодаря нашим общим усилиям и тональному крему его бабули. Джонни пошутил, что ему до конца дней своих придется прятать меня временами от обеспокоенных родителей. А через полгода исчез из моей жизни.