Скрипка

      «Все началось давно, когда в наш маленький городок приехал мужчина. Тогда он был для меня мужчиной: высокий, статный, с прекрасными черными волосами и удивительными с краснотой глазами. Он сразу понравился моему отцу, любившему серьезных людей, болеющих лишь своей работой. Но, стоит ли начинать рассказ, посланный тебе именно с этого? Наверное, это подло с моей стороны начать с того, кого ты, по сути, ненавидишь каждой частичкой своей души.       Родился я в том же городе, что и живу сейчас. Коноха маленькая, но уютная. Каждая улочка пропитана собственным запахом: раменом пахнет улица Итираку, а свежестью и чистотой главная площадь, где стоит фонтан. Отец рассказывал, что на его создание ушло ровно пять лет, пять месяцев и пять дней, представляешь? Лягушки, держащие кувшины, когда-то были символом человека, принесшего городу процветание и, в тоже время был возведен амфитеатр. Достался он отцу именно от этого мужчины. Возможно, Джирайя просто проиграл папе это сооружение в карты, может, я и не прав. Думаю, это не столь важно в моем рассказе, как думаешь?       Впервые я вошел вовнутрь театра в пятилетнем возрасте. Озираясь по сторонам и глотая пыль, я бегал по комнатам и катакомбам, рассматривая витиеватые узоры, оставленные мастером. Сцена была разрушена, потому первое, что мы сделали с папой — отстроили ее заново. Амфитеатр стал для меня вторым домом, где было спокойно и тихо. Нет, я не хочу сказать, что дома шумно и как-то неспокойно, но все же. Эта таинственная атмосфера затягивала, цепляясь своими клешнями за рукава кофт и штаны, заставляя приходить снова и снова.       Я учился в местной и единственной школе. Друзей у меня было много (именно здесь почерк стал нечитаемым, а слово «много» перечеркнуто множество раз). Были ли у меня вообще друзья в то время? Даже сейчас я не до конца уверен в их наличии, потому что большую часть времени проводил с отцом, постигая азы и учась управлять театром. Знаешь, было очень интересно узнавать, сколько проблем может доставить одно письмо к Хокаге, чтобы та дала разрешение на реконструкцию. Бабуля не была злой, но не очень любила перемен, а мы с папой вносили их множество. Помнишь те сидения? Это мы с отцом сделали, когда поняли, что на жесткой поверхности сидеть ни один житель не будет. А комнаты? Скажи ведь удобно, когда внутри, кроме мрачных катакомб имеется укромное место. Там, где мы с тобой столкнулись, как раз был мой тайник и, если вдруг ты опять решишься сыграть там, я покажу его. Ничего особенного, детские безделушки и письма будущему себе.       Кажется, я увлекся, как делал это всегда, рассказывая об амфитеатре кому-либо. Прости. Мы живем вместе с папой вдвоем, мама погибла после родов, я даже не помню ее лица и голоса. Отец говорил, что она очень красивая, а потом уходил в свою комнату. Как думаешь, он жалел, что мама погибла, а я жив? Вот и я не знаю. Столько раз задавался этим вопросом. Один раз спросил у папы. Какую же боль он испытал в тот день. В его глазах был страх, а руки крепко сжимали, прижимая к себе, отец говорил, что я глупый. Я очень люблю папу и, бесконечно благодарен маме (слово «мама» было расплывчато, как и некоторые буквы в соседних словах).       Время летело с бешенной скоростью, надо было смотреть на девушек, но зачем? Они все слишком простые и не интересные, даже красотой им не сравниться с тобой. Считай это за комплимент и обязательно улыбнись. Мне нравится твоя улыбка.       Он появился в моей жизни, как снег во время летней жары. Не знаю, правда, не знаю, что послужило толчком, но я осознал. Впервые у меня появился друг, которому я мог рассказать все, представляешь? Столько лет держать все в себе, даже с отцом не делиться и тут. Он был нежен, обращался со мной, словно с младшим братом, тогда я впервые услышал о тебе. Глупый младший брат, пытающийся ровняться на него с самого детства. Но после родителей вся любовь пропала, уступая место злости. Кажется, именно тогда ты ушел из дома и познакомился со своим дирижером? Он говорил об этом вскользь. Интересно, были ли вы близки с тем блондином? Я уверен, что были.       Первый раз был больным. Разрываясь на части я просил остановиться, пока не почувствовал нечто новое. Кроме жаркого секса не было ничего, как я думал и предполагал. Хотя бессердечно врал самому себе, чувствуя любовь к нему, как к единственному спасению в одиночестве. Да, понимаю, тебе сложно читать, ты, наверное, губы кусаешь, прости. Я хочу, чтобы ты знал все.       Когда он уезжал я горько плакал, чувствуя себя брошенной девчонкой. Он говорил красиво, убеждая, что мы еще встретимся, просто есть неотложные дела.       Три года. Три года я провел в одиночестве, полностью отдавшись работе. Со школой давно, ну как давно, год где-то, было покончено, потому я спокойно мог ночевать в амфитеатре. Стоя на сцене с кружкой чая и смотря на звезды, представлял себе огромный оркестр, исполняющий известные на весь мир симфонии. Горожане, одетые, словно в средние века, кружат в вальсах под звуки скрипок и флейт. А звезды смотрят на это, завидуя и мечтая о таком дне хоть раз. Но к нам все никто не ехал, а сцена и зал продолжали расти. Тогда появилась небольшая ширма, за которой устроили место, где артисты и музыканты могут отдыхать перед началом концерта. Я даже искал фотографии инструментов, мечтая притронуться ко многим из них.       Весть о приезжающем оркестре с каким-то скрипачом разлетелась по городу вмиг. В то время я увлекся фигурками, как раз заканчивал ту лису, подаренную тебе, когда меня нашел отец вместе с казначеем Нара. Как же я был счастлив, ты не представляешь! Я вел это дело, должен был встречать вас, но приболел, успев оклематься лишь к выступлению. Страшно осознавать, что уже тогда сердце болело ужасно, а медикаменты заканчивались быстрее, чем лапша быстрого приготовления.       Я боялся однажды не проснуться.       Рядом с кроватью всегда был ворох таблеток и мешочков с травами, прописанные бабулей. Я честно все принимал, но лучше не становилось. Что-то внутри меня словно давило на сердце, я чувствовал лапу, сжимающую сердце во время припадков. Твой взгляд в дебютное выступление был пуст, словно и не был ты человеком, а лишь бездушной куклой, какие делает старый знакомый. А голос. Ты когда-нибудь записывал собственный голос? Послушай. Он грубый, слышны нотки сарказма, но в тоже время тихий и спокойный, как твоя скрипка. Огромным удивлением было видеть тебя на сцене, держащего скрипку. Твои тонкие пальцы бережно сжимали смычок. Когда раздался первый звук — струна внутри натянулась, словно тетива на охотничьем луке.       В тот день ты играл симфонию, неизвестную мне. Она забиралась в самые потайные места, заставляя все то, что я прятал после Него, вылезти наружу. Боль. Твоя скрипка приносила боль и отчаяние, но именно благодаря тебе, такому статному и прекрасному (последнее словно зачеркнуто, хотя, потом выведено жирно), все менялось. Я видел, как у людей текли слезы, а их души, отделенные во время игры, готовы были испариться навеки. Кажется, ты вовремя закончил игру, получая огромную порцию оваций.       Знакомство оказалось слишком «милым», так и хотелось ударить по твоему слишком идеальному лицу за высокомерие, но остановило твое приглашение. Интересно, что заставило тебя сделать это? Уверен, ты и сам удивился после нашего ухода, а твой дирижер, конечно же, говорил множество шуток, пропитанных сарказмом. Как же я ждал утра! Просыпался ночью, смотря на настенные часы и стонал от досады (слово «стонал» оказалось трижды зачеркнуто, а сверху подписано «и вовсе я не стонал. Так, вздыхал). Не выдержав и встав в шесть утра, пошел гулять по набережной, слушая лягушек и птиц. Небо становилось розоватым, смешанным с красно-оранжевым, таким красивым. Красный напоминал твои и его глаза, неестественно красные. До сих пор удивляюсь вашему феномену. Хотя, мои шесть шрамов по три на каждой щеке тот еще феномен. Интересно, а ты ждал меня или все же пожалел, что позвал? Дождь начался в семь. Пришлось бежать в ближайшее кафе, чтобы не промокнуть до нитки. Старые знакомые оказались там же, потому, посмотрев на часы и схватив рюкзак, я убежал. Боялся опоздать и не услышать нового шедевра, сыгранного именно тобой. Дождь не прекращался, потому я все же промок и замерз, а ты, сидящий под шатром, видимо, совсем не боишься холода. Отчитав за опоздание, напомнил, что не старик и не нуждаешься в вычурном «вы», к которому, увы, я привык за долгое время работы. Тогда я застонал при тебе, заставляя твою самооценку возвыситься еще выше. А потом. Как же ты держишь своими тонкими пальцами этот смычок? Он такой хрупкий в моих руках, словно самое тонкое стекло. Но ты уверенно берешь его из раза в раз, показывая искусное владение инструментом. Затем, когда дождь прошел, что меня дернуло повести тебя на прогулку, раскрывая все карты о нем, о жизни. Демон вселился, злостно шутя и заставляя говорить без умолку.       «Эльфийская ночь» — так называлась симфония, сыгранная тобой в кафе и на следующий день в дуэте. Не знаю, наверное, за виртуозную игру и на фортепиано я подарил важную частичку себя — лиса. Никогда бы не подумал, что фортепиано и скрипка могут так звучать в дуэте. Они словно живые существа, повествующие о тягостях жизни, проведенной в бездушном инструменте. Умело показывая душу скрипки, ты отдавался ей, словно девушка, отдающаяся любимому в первую ночь. А дирижер так сладко подыгрывал, как бы являясь тем самым любимым для твой скрипки. Аплодировать стоя — это все, что я мог. Скудный словарный запас мешал выразить все, да и не выразишь! Вот даже ты бы не смог, хотя и играешь так, что ух!       И вот тогда. Именно тогда я поддался порыву, целуя твои искусанные губы и чувствуя на них корочку. Шутки шутками, но я потерял голову, навсегда. Ночь была длинной, а луна, освещающая город, прекрасной. Как влюбленная школьница, трогал свои губы, вспоминая твои на вкус. После чая они были с прикусом персика, кажется. Не помню я, какой мы чай пили. Помню лишь твой голос, свой, наши открытые друг для друга души и правда, витающая в воздухе.       Наш день и в тоже время нет.       Мы пришли именно в ту эльфийскую усладу. Отец, на удивление, разрешил отлучиться мне и тебе к нам. Интересно, ты подозревал, что будет потом? Громкие вскрики, сильные руки, влажные тела и долгие поцелуи. Губы касались каждого свободного участка тела, доставляя неимоверное удовольствие. В этот момент я мечтал о кнопке «стоп». Как же я мечтал о ней! Чтобы не было всего того, что произошло потом. Чтобы не видеть боль в твоих глазах и не страдать от боли ночью. Сердце, словно мстило, схватило тогда, когда не было лекарств. Папа очень испугался, еле успев привести бабулю домой. Каким чудом остался живым? Я думал о тебе.       Мы шли в театр, держась за руки и смеясь. Был я тогда самым счастливым, уверен, ты тоже, но. Твой старший брат прибыл не вовремя, вдобавок обнимая меня при тебе. Честно? Я опешил. Совершенно не знал как вести себя, как сказать, что нельзя, но ты уже устремился на сцену. А он повел в зал, усаживая зачем-то себе на колени! Я бы отдал все травы мира, чтобы не было этого. Ты играл. Да, вновь играл, дергая своим смычком по струнам, рассказывая историю «танго смерти». И в этой музыке я увидел, как твоя душа разорвалась на миллиарды кусков. Как же мне было мерзко от самого себя. От усердия и злобы порвался волосок на смычке. Показалось, что разбилось твое сердце. Теперь не будет возможности вернуть его, прости (слово «прости» подчеркнуто снизу множество раз). И третью ночь я не спал, размышляя над собственным ничтожным и низким поведением. Я не знал как ты, спишь или бродишь где-то один, надумывая что-то лишнее. Будь я трижды всесильным — нашел бы! И нашел…       Мелодия, сыгранная тобой на следующем концерте только для гостей и нас с отцом, заставила слезы выплеснуться наружу, как ручеек, вышедший за берега. Те слова, звучавшие из твоих уст. Сердце, больное сердце. Был приступ, но я вовремя скрылся, глубоко дыша. Сердце уже было твое еще тогда, во время самой первой встречи. А затем мы убежали! Скрылись от всех в небольшой квартире и наслаждались друг другом так, как хотели. И каждый вздох был особенным, запоминающимся мной навсегда. Наверное, я уже тогда чувствовал неладное. Операция должна была пройти в следующий вторник, я не знал, как сказать тебе об этом, боялся. И опять появился твой брат, заставивший оставить меня! Бросить, словно надоедливого щенка.       Прошу тебя, скажи, что это не так. Да, произнеси это сейчас, я услышу даже за тысячи километров, отделяющих нас.       «Я люблю тебя, глупый Наруто», — сказал ты и отключился, больше не поднимая трубки и так, не узнав, как звучит эта фраза из моих уст. Моим голосом, полным любви и надежды на ясное будущее.       Как же страстно я запоминал в наш последний день все. Твои иссиня черные волосы, ужасно красные глаза. Стройное тело, бархатный с хрипотцой голос. Рваные движения и глубокие стоны, заполоняющие собой всю комнату. Как же мне было хорошо, знал бы ты. Как же я любил и люблю тебя, мой скрипач.       Сидя в белой палате, я мечтал услышать твой голос и твою скрипку, возможно, они бы спасли меня от того, что случилось. Прости меня, прости. Я знаю, я умру. Умру, так и не увидев твоей улыбки, не услышав вновь слова о любви. Я больше не смогу обнять тебя, уткнуться в шею, ощущая запах, присущий лишь тебе. А твоя музыка? Пожалуйста, не бросай играть. Играй! Играй ради меня. Обещаю, я буду рядом с тобой, когда смычок будет касаться твоей скрипки.       Мне так больно. Ты опять не берешь трубку, а я вот-вот пропаду. Почему? Это ведь было жестоко. Я обещал, что найду тебя, словно ушедшего преступника. Найду и больше никогда не отпущу, держа в своих тисках так сильно, как только возможно.       Ну вот, врачи пришли, а я сижу и рыдаю, как девочка. Уверен, половина слов сейчас размазана и ты, наверное, многое не поймешь. А ведь я так много тебе не сказал. Так много не сделал. Я хочу жить, слышишь? Я боюсь умирать, Саске. Пожалуйста, забери меня! Мне страшно! Я не хочу умирать…       Я люблю тебя, мой скрипач Саске. Прошу, после моей смерти, сыграй ту мелодию, которую играл в первый день. Кажется, она называлась «симфония сердца». Пусть эта симфония разнесется по всему свету и мое сердце, делая последний «тук» услышит ее.       Я боюсь умирать, Саске…       Я люблю тебя, мой скрипач Саске.»       И множество слов было смазано от слез, падающих на тонкую бумагу. Саске, сидя в палате читал письмо Наруто, не сдерживая свои слез. Нет, глупый ты Наруто! Я отпустил тебя, чтобы ты жил, а ты умер, Добе! Никогда не прощу тебе этого, слышишь? Завтра, я приду к тебе и сыграю все, что обещал. Ты... только дождись меня, мой глупый Наруто. Завтра, в десять утра, не опоздай опять, хорошо? И, главное улыбайся, Наруто, улыбайся. Тебе ведь так идет улыбка...