В чужой стихии

Следующие три дня события развивались настолько удачно, что Персиваль боялся этому верить, и даже всегда скептически настроенный Шайдер позволил себе заметить, что вся операция оказалась правильным ходом. Формально Криденс был отстранён от работы на время подготовки к экзамену, поэтому в Конгрессе он не появлялся. Он встречался с Грейвзом по вечерам, это было легко объяснимо, поскольку Грейвз по-прежнему был его наставником, но эти встречи происходили в людных местах среди немагов: на станции метро, в кафе, в парке. Криденс легко влился в общину прихожан церкви, где обосновался Фокусник Элайджа Боне. О его новогодней проповеди Криденс отозвался крайне невысоко — он путал цитаты, приписывал одни высказывания святых другим, но главным было не это: Боне слушали. Внимание своей паствы он захватывал целиком и полностью, с первых же слов. Грейвз заподозрил применение слабой магии внушения, но Криденс опроверг его предположение. Просто Боне говорил о том, что его слушатели хотели услышать. Он проповедовал о равенстве, о братстве, о несправедливости притеснений — пока что он говорил о цвете кожи и бедности, однако Криденс считал, что Боне имел в виду не только это. В его проповедях было место и туманным намёкам на чудеса, что узрят лишь истинно верующие, и что эти чудеса изменят их жизнь больше, чем они думают. Чуть сложнее оказалось подобраться к Фокуснику поближе. Почти всегда его окружала небольшая группка из воодушевлённых женщин и мужчин, наперебой приглашавших его в гости, спрашивающих у него совета и просто желающих выразить ему своё восхищение. У Криденса ушло два дня на то, чтобы пробиться из задних рядов этой группки в передние, не выходя из образа забитого застенчивого юноши. Однако когда ему это удалось, он произвёл на Боне неизгладимое впечатление. Как многие уроженцы Нового Орлеана, Боне был очень эмоционален, и молодой человек, восторженно цитирующий на память отрывки псалмов, описывая его проповеди, просто не мог ему не понравиться. Криденс вызвался помогать ему в подготовке к проповедям, и Боне согласился. Теперь оставалось самое сложное: Криденс должен был открыть Боне, что он маг. Во время встреч с Грейвзом Криденс вёл себя так, словно сидел на иголках — жестикулировал, вскакивал, снова садился. Со стороны у тех, кто за ними наблюдал, если таковые наблюдатели имелись, должно было сложиться впечатление, что наставник довёл своего ученика до белого каления. Грейвзу казалось, что Криденс переигрывает, но когда тот хватал его за запястье, словно в пылу беседы, Персиваль чувствовал успокаивающее пожатие. Ещё чего не хватало — мальчишка пытается успокоить его, Персиваля, который работал в аврорате тогда, когда это сокровище только-только училось ковылять под столом. Третьего января они встретились в кондитерской на границе с Гарлемом. — Сегодня мы должны повздорить всерьёз, — сказал Криденс. — И я расскажу Боне, кто я, сославшись на то, что порвал с магами окончательно. — Это прекрасно, — нахмурившись, ответил Персиваль. — Но как в этом случае ты планируешь передать нам то, что выяснишь? — Вы можете вызвать меня официальной совой, а я с ней пришлю вам ответ? — предложил Криденс и тоже нахмурился. — Слишком опасно, сову могут перехватить. Но ты прав, открывшись Боне, ты должен перестать встречаться со мной. Однако я могу зайти к тебе домой под тем же предлогом. — Хорошо, — Криденс повысил голос. — Даже не думайте! — Потише, юноша, — так же громко ответил Персиваль. — Не затыкайте мне рот! Криденс вскочил, заставив тех, кто не отреагировал на предыдущие реплики, обернуться в их сторону. На хлопок двери Персиваль поморщился, ему даже не пришлось это изображать. Возможно, сложись судьба Криденса иначе, он бы играл где-нибудь на подмостках, срывая аплодисменты. Но сейчас артистические способности Бэрбоуна — подумать только, кто бы мог заподозрить подобное в «сорокастраничном мальчике», — были всем, и ему в первую очередь, только на руку. Часы-индикатор лежали у Персиваля на столе, и он практически не спускал с них глаз. «Умеренно опасно» было вполне оптимистичной оценкой нынешнего положения Криденса, поэтому пока поводов для беспокойства не было. До девятого января оставалось ещё пять дней, надежда на то, что Криденс сумеет выяснить то, что им нужно, пока оставалась. Если же нет, то в субботу, восьмого января, церквушка в Гарлеме окажется под непроницаемым барьером, обливиэйторы будут чистить память всем, кто окажется в окрестностях, и дай-то Мерлин, чтобы у Элайджи Боне не оказалось при себе никаких боевых артефактов. Операция была утверждена и разрешение на её проведение было подписано, но все хотели обойтись малой кровью, особенно если учесть, что Фокусник выбрал для себя странное соседство с «Новыми салемцами». Сигнал тревоги заставил Грейвза подскочить. Общая тревога. Чрезвычайное происшествие, сопоставимое со взрывом, явлением фантастического существа на городских улицах или массовой гибелью магов или немагов. Он бросил взгляд на карту, уточнить место тревоги — и понял, что сигнал касался не Гарлема, а Ньюарка. Грейвз выдохнул почти с облегчением, но машинально перевёл взгляд на часы, и тут его сердце заколотилось. Криденс Бэрбоун сейчас находился в «большой опасности». Он проверил карту ещё раз — Криденс был там, где ему надлежало быть, в Гарлеме. В такие совпадения Грейвз не верил, но все отряды авроров, включая отряд у гарлемской церкви, сейчас должны были аппарировать в Ньюарк, потому что таков был порядок действий при общей тревоге подобного класса. Все, кроме начальника отдела магической безопасности, который сейчас отвечал за другую операцию. Снаружи церковь Фокусника была даже не похожа на церковь: маленькое узкое строение, словно сплющенное между стенами соседних домов. Только крест на фасаде и щит с цитатой рядом с дверью выдавали религиозное сооружение. Грейвз сжал в кармане палочку и попробовал определить наличие магии за дверью. Ничего. Пустота. Грейвзу показалось, что здание было накрыто каким-то барьером, который он не в состоянии определить, вполне возможно, это было действие очередного артефакта. Он вновь вытащил часы. Стрелка дрожала, неуклонно двигаясь вверх, к «смертельной опасности». «Или нет, если это будет угрожать операции», — прозвучал в голове Персиваля спокойный голос. Угроза Криденсу сейчас была угрозой самой операции. Неизвестно, что собирался сделать Фокусник, возможно, он был в шаге от того, чтобы активировать сильнейший артефакт, а Криденс пытался ему помешать и тем самым попал под удар. Он толкнул дверь церкви, и она открылась совершенно бесшумно. Высокое, залитое тусклым сероватым светом помещение с длинными рядами стульев и кафедрой у противоположной стены. Здесь негде было спрятаться, и Персиваль осторожно направился к двери у левой стены. Дверь была приоткрыта. Между полом и потолком, удерживаемый чужой силой, висел Криденс, словно пародия на распятую фигуру у себя за спиной. Диффиндо человек, стоявший вполоборота к Персивалю, отразил, даже не оборачиваясь, как и последующие Иммобилус и Инкарцеро. Когда человек наконец повернул к Грейвзу голову, тот уже знал, чьё лицо он увидит. Геллерт Гриндельвальд усмехнулся Грейвзу. — Мистер Грейвз. Приятно познакомиться лично. Вы за этим? — он подбросил на ладони какой-то предмет. — Или за этим? Криденс взлетел чуть выше, едва слышно застонав. Грейвз послал ещё одно Диффиндо, почти не надеясь на результат. — Это вас уже не интересует, полагаю, — с этими словами Гриндельвальд пнул ногой что-то лежавшее на полу, и Грейвз понял, что это тело Элайджи Боне. — На вас у меня тоже были планы, мистер Грейвз, так что... — Нет! Крик Криденса и ослепительная вспышка, чей-то вскрик, возможно, его собственный. А дальше была темнота. — Я думал, вы не очнётесь. Уж простите за банальность. Персиваль лежал на чём-то довольно жёстком. Руки и ноги не были связаны, это он проверил в первую очередь. Но вот магия... С магией предстояло разобраться чуть позже. А пока Персиваль с трудом разлепил веки и сощурился от ударившего в глаза света. Сморгнув выступившие слёзы, он сфокусировал взгляд на сидевшем у его ложа человеке и вздрогнул всем телом. — Неважно выглядите? Наверное, со стороны вы казались себе большим красавцем, чем сейчас? О, простите, ссадины пришлось добавить для антуража, мало кто бы поверил, что вы выбрались из руин той церквушки совсем невредимым. В остальном я обращаюсь с вашей внешностью более чем аккуратно. На Персиваля смотрело его собственное лицо. Нет, не собственное: такой улыбки на своём лице Персиваль не видел никогда. И никогда он не видел в зеркале такого взгляда: острого, жёсткого, изучающего, пытающегося найти малейшую слабину. Он попытался сотворить Согревающие чары, но магия по-прежнему словно отсутствовала в его теле. — На вашем месте я бы не трудился, мой дорогой. Видите ли, я счёл вашу версию избавления от сильных магов весьма остроумной: «кандалы Морганы» — прекраснейшая вещь. Однако их наложение — штука хлопотная, к тому же я не уверен, что смогу их должным образом снять. Не подумайте, что я так беспокоюсь о вас, я никоим образом не пытаюсь выйти из облика самого жуткого мага обитаемого мира. «Кандалы» отгородят вас от меня насовсем, а мне не хотелось бы терять возможность временами болтать с вами по душам. Из того, что я о вас знаю, вы не представляетесь мне разговорчивым субъектом, поэтому я не исключаю, что наше с вами общение будет односторонним. Так что пришлось немного усовершенствовать древнюю формулу. — Вы всегда так многословны? — хрипло спросил Грейвз. В горле пересохло, словно он наглотался пыли. Возможно, так оно и было, если верить словам Гриндельвальда о взрыве. Взрыв. Криденс. Персиваль едва не поперхнулся вдохом. — Всего лишь стараюсь вас развлечь. Вижу, вы гадаете, что случилось с тем милым юношей. Признаться, я был приятно удивлён, когда узнал, что вы обзавелись собственным стихийным магом. Это было интересным дополнением к нашему с вами обмену. Да, что же с вашим мальчиком? Возможно, он погиб. Огромная, невосполнимая потеря. А возможно, я рассказал вашим подоспевшим коллегам, что молодой человек оказался пособником того несчастного идиота, взорвавшего церковь и погубившего их обоих. Или же ему, союзнику проклятого Фокусника, удалось сбежать, и теперь за ним охотится весь ваш аврорат. А может, он отделался парой ссадин, вышел из схватки героем и теперь считает меня вами, как считает весь остальной Конгресс? Быть может, я подправил ему память. А быть может, мне даже не пришлось этого делать. Какая версия нравится вам больше? Гриндельвальд улыбнулся Персивалю его же губами, поднялся со стула, небрежным жестом руки заставив последний исчезнуть, и вышел за дверь. Свет с его исчезновением не погас, и Персиваль уставился в потолок. На крошечный чёрный выжженный контур пера. Он был в своём собственном доме. В своём подвале. В той самой комнате, где провёл столько времени с Криденсом, который сейчас или жив, или мёртв, или тяжело ранен, или в бегах. Любая версия Гриндельвальда могла оказаться истиной, или же истиной было что-то иное. Персиваль сжал виски. Пытка надеждой и отчаянием, того и другого поровну. Это сведёт с ума гораздо надёжнее, чем бездна горя. И в то же время даст ему стимул жить, а не покончить с собой, если бы вдруг у него появилась такая мысль. Геллерт Гриндельвальд оказался более чем умелым манипулятором. Около часа — или Персивалю показалось, что прошло около часа, — он потратил на то, чтобы обследовать камеру. Сейф, который он теперь не мог открыть, был на месте. Его кровать была сплавлена в единый блок со стеной, представляя собой ступень из кирпича с наброшенной поверх парой одеял. Первое время Персиваль даже смутно надеялся, что Гриндельвальд оставил ему какой-нибудь металлический предмет, просто чтобы посмотреть, как он будет пытаться освободиться с его помощью. Но нет, всё его имущество состояло сейчас из двух одеял, подобия подушки, брюк без ремня, сорочки с расстёгнутыми рукавами и исподнего. Найденный в кармане брюк носовой платок он счёл издевательским штрихом. Он уселся на кровать и медленно, одно за одним, перебрал все известные ему заклинания, не обладавшие фатально разрушительным эффектом. Гриндельвальд сказал, что ему пришлось изменить формулу «кандалов», возможно, они дали трещину в каком-то случайном месте. Он знал, что выбраться отсюда, даже обладай он магией, было бы нереально: камера была изолирована так, чтобы из неё не прорвалось бы даже Адское пламя, вздумайся кому-нибудь его сотворить. Нет. Магия была надёжно отсечена от Персиваля — или он от неё. Когда он прочёл последнее, что пришло в голову, — Авифорс, то был готов завыть. Все эти часы, пока он пытался нащупать внутри хоть частицу магии, он гнал от себя единственную мысль: Криденс. Что с ним? Где он? Куда привела его непомерная самоуверенность Персиваля, рискнувшего его жизнью — и проигравшего? Он счёл Криденса достаточно взрослым и умелым, потому что ему было так удобнее, потому что он, Персиваль, решил, что его план должен сработать, потому что он отогнал мысль о том, что Криденс просто захотел показаться старше и опытнее, чем есть на самом деле. Он не сомневался, что если Криденс и жив, то с ним творится недоброе. Он ни на секунду не мог — не хотел? — допустить мысли о том, что Криденс не узнает в Гриндельвальде подмены. В противном случае он бы поднял на ноги весь Конгресс, дошёл бы до Серафины, если понадобится. Но Персиваль здесь, в собственном доме, а Гриндельвальд играет его роль. Значит, Криденс или мёртв, или действительно объявлен вне закона, сбежал и где-то прячется, одинокий и смертельно напуганный. В этом случае он рано или поздно придёт сюда. Обратится к Шайдеру. Что-нибудь придумает, Криденс умён. Вот только его ума не хватило, чтобы не оказаться в центре самоубийственного плана, а Персивалю не хватило выдержки и совести, чтобы признать этот план самоубийственным и не дать воплотить его в жизнь. Персиваль провалился в сон, не зная, сколько прошло времени. Когда он проснулся, у изголовья кровати на полу стоял поднос с едой. Он осмотрел тарелку с яичницей и беконом и понюхал остывший чай. Если бы Гриндельвальд собирался его убить, он бы сделал это иначе, чем ядом. Если бы он хотел напоить его Веритасерумом, он бы тоже сделал это, тем более, что вкус зелья не скрыть в обычном чае. Пока Персиваль нужен ему как источник знаний и, быть может, как игрушка. И пока Персиваль останется жив. Он принялся за еду, и с каждым глотком его всё сильнее одолевало воспоминание: яйца и бекон, на такой же тарелке, только тогда он их не съел. Он не стал думать о сентиментальных глупостях вроде того, что отдал бы всё, чтобы вернуться снова в то утро на кухне, с Криденсом и Руки. Он думал о том, что может сделать, чтобы повторение этого утра стало возможным. Руки наверняка нейтрализована, и хорошо, если она жива. В досье Гриндельвальда ничего не говорилось о его отношении к домашним эльфам, но если Руки осталась на свободе, то сейчас его дом переворачивала бы по кирпичику толпа авроров. Увы, но Руки, скорее всего, нет в живых. Он удивился тому, насколько спокойно принял эту мысль. Гриндельвальд явился снова, и снова в его обличье. Во второй раз вид собственного лица раздражал и злил Грейвза вместо того, чтобы обескуражить, и Гриндельвальд не мог этого не заметить. — Я вижу, вы начали привыкать к моему облику. Жаль, не могу предоставить вам зеркала, мы наверняка интересно смотрелись бы вместе. Но ничего, могу вас порадовать: вам недолго осталось терпеть моё общество. Я почти собрал Сферу света, которую вы, полагаю, так долго искали, часть которой бедняжка Боне пытался использовать в качестве своей версии второго пришествия Христа. Не слишком аккуратно вышло с его стороны — пытаться прославиться за счёт принадлежащих мне вещей, не находите? Говорят, он собирался предъявить магглам меня в качестве нового спасителя, а это совершенно не входило в мои планы. Ох, простите, вы же говорите «немаги». Нет, не надейтесь, в Конгрессе я не допускаю подобных ошибок, я просто веселю вас. — Вам нужны от меня ещё какие-то сведения? — Да, вы бездонный кладезь, мой дорогой. В прошлый раз ваше бессознательное состояние оказало мне услугу, в этот даже не знаю, что вам предложить: легилименцию, Веритасерум или старое доброе Круцио? В своё время Персиваль Грейвз читал аврорам лекцию о том, что Веритасерум хоть и применяется в качестве основного средства для допросов, но на самом деле им не является. «Веритасерум верит в ту же истину, что и вы, — говорил им Персиваль, а они внимали каждому его слову, — убедите себя в том, что говорите правду, и зелье не станет препятствием. Это известно и преступникам. Поэтому одно простое Круцио бывает гораздо эффективнее пары-тройки Веритасерумов, к тому же оно не стоит ни пенни и для него нужна лишь палочка и готовность его применить, а уж за этим, поверьте, у ваших противников не заржавеет». — Полагаю, Веритасерума у вас нет, — спокойно сказал Персиваль. — Вы очень проницательный человек, — так же спокойно, без намёка на издёвку, ответил Гриндельвальд. Дни — по крайней мере, Персиваль считал, что это дни, — сменяли друг друга. Он считал их каждый раз после пробуждения и нового подноса с едой у кровати: один, два, четыре, семь. Ему показалось, что он сбился на одиннадцатом, и дальше он добавлял по две цифры — двенадцать-тринадцать, тринадцать-четырнадцать, просто чтобы не забыть. Гриндельвальд появлялся не каждый «день», но голода Персиваль не чувствовал, значит, трапезы ему доставляли регулярно. Он пытался занять чем-то не привыкший к праздности мозг: вспоминал детали старых дел, проигрывал в голове успешные операции, пытался вывести новый итог у тех, что успехом не увенчались. Но его мысли, как верные почтовые совы, возвращались к одной и той же точке — к последней операции. К тому, кто пал её жертвой. Персиваль всегда ненавидел слова «если бы» — они казалось ему прибежищем слабаков и неудачников, раз за разом переживающих собственные ошибки вместо того, чтобы извлечь из них урок и пойти дальше. Сейчас «если бы» стало его проклятием, и в отличие от Гриндельвальдовского Круцио или Легилименса оно было с ним постоянно. «Если бы» — что? Если бы потратил ещё день и попробовал продумать план тщательнее? Если бы отказался от настолько очевидного риска? Если бы сказал Криденсу и Шайдеру «нет», если бы прислушался к словам Аберфорта? Если бы оттолкнул Криденса раньше, дал ему понять, что между ними ничего быть не может, и Криденс оставил бы попытки произвести на него впечатление? Если бы, наоборот, позволил ему стать ближе, и тогда бы он никогда не отпустил его, хотя Криденс не простил бы ему этой чрезмерной опеки и защиты. Если бы. Если бы. Если бы. — Мы уже почти закончили последние приготовления... Я вижу, вам интересно, кто же такие «мы». Не думали же вы, что я совершил всё это в одиночку? Я могу многое, но мои способности, что бы там ни думали мои сторонники, далеко не безграничны. Но я окажу вам услугу — я не скажу вам. Я сам никогда не заглядывал в конец книги. Интрига должна мучить читателя до последней страницы. А вам всё равно нечем заняться, и мне действительно жаль, что ваш блестящий ум прозябает без задач. Вот вам новая: вычислить моего союзника в Конгрессе. Я даже дам вам подсказку: убийца — не всегда садовник, а украденное письмо чаще всего лежит на самом виду. После ухода Гриндельвальда Персиваль убедил себя уснуть. В последние дни это удавалось ему всё легче и легче: выбор между сном и хороводом бегающих по кругу мыслей становился всё очевиднее и очевиднее, хотя Персиваль ненавидел себя за это. Он постоянно подхлёстывал себя — если Криденс жив, то никто, кроме него, не поможет ему. Если Гриндельвальд ещё не развязал войну между Европой и Штатами, то Персиваль должен постараться выйти отсюда. Как угодно, но выйти. Не может же быть, чтобы Гриндельвальд в его облике не оступился ни разу, каким бы гениальным актёром он ни был, сколько бы знаний Персиваля он ни выкачал из его головы. Кто-то должен заметить: Аберфорт, Серафина, младшая Голдштейн, Абернати, въедливый, наблюдательный Шайдер, в конце концов. Он должен ждать и пытаться не сойти с ума. Он спал, когда дверь подвала распахнулась, и внутрь ворвался встрёпанный молодой человек, влекомый какой-то неведомой тварью. — Мистер Грейвз! — крикнул он. — Вы живы! Мы вас нашли!

***

Пока он валялся в больничном крыле, к нему не пускали никого. Однако когда он пытался выяснить, что же произошло на самом деле, чем закончилась та операция, как удалось найти его, все одинаково отводили глаза. «Убийца — не всегда садовник», — крутилось у него в голове. Он бесился едва ли не больше, чем в подвале собственного дома, потому что сейчас его не изводил загадками и ребусами противник, а держали в неведении безо всяких на то оснований. Впрочем, основания как раз были. Он бы тоже не стал снабжать информацией человека, побывавшего в руках Гриндельвальда, потому что всем было известно, что тот способен сотворить с чужой психикой. Но это не мешало ему изнывать от неведения. Гриндельвальдовскую версию «кандалов» с него смогли снять только к исходу второго дня. Упоение от ощущения магии, свободно струящейся через тело, было таким, словно он был лишён рук и они вдруг были даны ему заново. Он вырвался из палаты в тот же день, сказав, что в состоянии самостоятельно проследить за собой. Руки слегка тряслись, пока он трансфигурировал из больничной пижамы костюм, но получилось сносно. Первым делом ему нужна была палочка. О его самовольной выписке стало известно сразу же, и Абернати поймал его недалеко от лифта. — Мистер Грейвз, сэр, позвольте, — сказал он, подхватывая Персиваля под локоть. В голосе Абернати прорезались незнакомые властные нотки. Персиваль вырвал руку, но зашагал рядом. Похоже, его подозрения оправдывались. — Мне кто-нибудь даст представление о произошедшем, или я должен выпытывать информацию? — При всём уважении, мистер Грейвз, вы слишком долго общались с Геллертом Гриндельвальдом. У нас не может быть уверенности в том, что он не повлиял на вас. Да, Персиваль этого ожидал. Но всё равно вспылил. — О, теперь я — пособник Гриндельвальда? Кто ещё? Малькольм Майнус? Дельфина Дюпон? Эван Колбрайт? Аберфорт Беллсгрейв? Серафина Пиквери? Абернати отвёл глаза. — Мистер Грейвз, вам предлагают пройти полную проверку у ведущих легилиментов страны. Предлагают, мистер Грейвз. — Погодите-ка. Вы сейчас занимаете моё место? — Исполняю ваши обязанности, сэр. До, надеюсь, вашего возвращения. Проверка заняла почти весь следующий день. Веритасерум, легилименция, снова Веритасерум, какие-то заклинания, которые Грейвзу не были знакомы даже приблизительно. Если бы он был в состоянии, то попробовал бы тренировки ради вычислить их формулы, но сейчас это было ему не под силу. — Благодарим вас за то, что вы согласились на процедуру, мистер Грейвз, — обратился к нему один из проверявших — Грейвз с нарастающим беспокойством осознал, что не может вспомнить его имени. — Мы не нашли никаких следов вмешательства, никаких скрытых блоков и щитов, кроме многократной легилименции. Пару-тройку дней после процедуры у вас могут быть небольшие проблемы с памятью, но затем она должна восстановиться в полном объёме. Вздохнувший с облегчением Грейвз поблагодарил магов и покинул кабинет в сопровождении всё того же Абернати. — Если хотите, я могу вернуть вам ваши вещи, изъятые у... — Абернати на секунду запнулся, напомнив Грейвзу привычного себя, — Геллерта Гриндельвальда. — Разумеется, хочу, — откликнулся Грейвз. Все эти вещи он потом бросит в огонь, чтобы никогда больше не дотрагиваться до них. Ему даже не будет их жалко. А потом он отправится домой, дом не пострадал, но его бы он тоже, наверное, сжёг, если бы не одна радость: Руки осталась жива, Гриндельвальд изучал её так же, как и его. Абернати выложил перед Персивалем его вещи: запонки, булавка для галстука, двое часов — странно, Гриндельвальд носил с собой обе луковицы, видимо, для конспирации, — записная книжка, ручка. Не хватало только палочки, но она сейчас была для Грейвза бесполезна. Отнятая в честном бою, сейчас она принадлежала тому, кто пленил Гриндельвальда. — Мне нужна будет новая палочка, — сказал Грейвз. — И, мистер Абернати, я бы хотел увидеть отчёт об операции, в ходе которой я попал в плен. Я хочу знать, что случилось с Криденсом Бэрбоуном. Он наконец произнёс это вслух. Абернати поджал губы и зашуршал бумагами, Грейвз чувствовал, что его бывший подчинённый просто тянет время. — Что произошло? Расскажите своими словами, но отчёт я просмотрю, если позволите. — Авроры прибыли на место после сильнейшего взрыва. Их встретили вы... То есть Геллерт Гриндельвальд в вашем обличье. Он сообщил, что преступник Элайджа Боне погиб, пытаясь активировать сложный артефакт, и вместе с ним погиб Криденс Бэрбоун, оказавшийся его пособником. Однако мы обнаружили только тело Боне. Сейчас мы предполагаем, что Бэрбоун скрылся, однако не можем его обнаружить. К тому же в городе в это время начал бесчинствовать обскур, и все наши силы ушли на нейтрализацию последствий его действий. Сердце Персиваля стукнуло в груди так, что ему показалось, будто грудная клетка зазвенела. Если тела не оказалось, значит, Криденс действительно мог бежать. Тогда Гриндельвальд тоже искал его, ведь Криденс был единственным свидетелем, который мог рассказать правду о произошедшем. — Обскур? В Нью-Йорке? — Какой-то немагорождённый ребёнок, мы полагаем. Странное стечение обстоятельств, но именно этот обскур в некоторой степени помог задержать Гриндельвальда и был устранён в ходе этой операции. Вот, возьмите, мистер Грейвз, — Абернати протянул ему несколько увесистых стопок бумаг и колдографий. Сжимая в руке плотный пакет со своими вещами, Грейвз спустился в холл, через который ему предстояло попасть в отдел регистрации палочек. Он шёл, кивая и пожимая руки, но его не оставляло ощущение чего-то странного. Словно чего-то привычного не хватало в большом, знакомом с детства зале со статуями двенадцати первых авроров. Он даже нашёл глазами статую Гондульфуса Грейвза, повернулся к монументу Салемских ведьм и обомлел. Портрета Серафины, украшавшего холл вот уже седьмой год подряд, не было. Погибла? Убита в бою? Нет, тогда бы портрет был на месте, перечёркнутый траурной лентой. «Убийца — не всегда садовник, а украденное письмо чаще всего лежит на самом виду», — снова прозвучало в голове. У Персиваля дрогнули колени, и он почувствовал, как кто-то подхватил его под руку. — Никто не ожидал, мистер Грейвз. Для всех это был шок, но, конечно, не такой, как для вас. Куинни Голдштейн, перед которой он стоял сейчас безо всех своих ментальных щитов, кажется, впервые в жизни. — Я провожу вас к Тине, она, наверное, уже подготовила вам несколько палочек на выбор. — Спасибо, мисс Голдштейн, — выдохнул Персиваль. Лицо старшей Голдштейн выражало странную смесь эмоций. Здесь была и радость, и беспокойство, и что-то ещё, а по тому, как она рванулась ему навстречу, но быстро осеклась, Персиваль понял, что она, верно, хотела его обнять. Надо же, он и не подозревал в Порпентине такой привязанности к себе. Перед ним разложили две дюжины разных палочек, и Персиваль медленно повёл рукой вдоль их ряда. Он невольно вспомнил детство, приподнятое настроение, пляшущие на кончиках пальцев искры, которые словно тянули его к палочке, прослужившей ему после этого добрых три десятка лет. Рука дрогнула над палочкой средней длины, тёмно-коричневой, с заметными разводами. Он нахмурился, сделал ещё несколько движений, но ладонь вновь и вновь возвращалась именно к этой. Тонкая, сложная резьба покрывала рукоять и частично древко. Шикоба Волк, понял Грейвз. Перо гром-птицы внутри и... — Сосна, — сказала Тина Голдштейн. — Восемь и три десятых дюйма, перо гром-птицы. — Странно, — сказал Грейвз, поднимая палочку и делая ей простейший пасс на пробу. Сосна и перо гром-птицы, работа Шикобы. Он уже видел одну такую палочку, но никогда не думал, что будет держать в руках её подобие. Он не мог покинуть Конгресс, не посетив ещё одного места. Пусть он был вымотан до крайности, пусть падал с ног от усталости — но он должен был задать один-единственный вопрос. И даже если не получит ответа, молчание тоже скажет ему о многом. Его проводили в комнату для посещений, не в допросную, чему он был благодарен. Хотя он понимал, что скорее это была забота не о нём, а о его собеседнице. Серафина уселась за стол так же неспешно и грациозно, как если бы они находились в малом зале заседаний, а не в окружении охраны на тюремном этаже. Она сложила перед собой руки, кандалы на запястьях казались очередным экстравагантным дополнением её наряда. Она смотрела на Персиваля так, как умела смотреть только она: выжидающе, словно он прибыл к ней для очередного отчёта. Персиваль посмотрел в тёмные глаза и задал единственный вопрос, который стучал в висках всё это время: — Почему, Серафина? Серафина медленно прикрыла глаза. Когда она открыла их вновь, её взгляд стал тяжёлым и пронзительным. — Тебе никогда не понять, почему так поступила чёрная женщина.

***

К дверям своего дома Персиваль подходил со смешанными чувствами. Он даже немного удивился, когда замок открылся, подчиняясь прежнему заклинанию. В коридоре стояла Руки. — Мастер, — только и сказала она. Грейвз опустился на колени и обнял эльфа — и только в этот момент ощутил, что он дома. — Я всё вычистила и вымыла, — сказала Руки через пару секунд. — Я закрыла все комнаты, где был... он. — Спасибо, — искренне сказал Грейвз. Первым делом он принял ванну и только затем занял одну из обычно свободных комнат и, несколько неуклюже управляясь с новой палочкой, открыл первую папку из многих. Абернати изложил всё довольно чётко, практически ничего принципиально важного к тому, что Персиваль уже знал, материалы не добавили, за исключением одной детали: за похищением артефактов, обломки которых оседали в индейских резервациях, действительно стояла Серебряный Лист и двое её учеников-анимагов, управлявших животными. И тогда он взялся за вторую стопку: операция по нейтрализации обскура, неожиданно обернувшаяся задержанием Гриндельвальда. Почти все бумаги в первых папках были заверены его подписью — то есть подписью Гриндельвальда, его изображавшего. И тут Персиваль охнул, да так, что в комнате появилась встревоженная Руки. Он жестом показал эльфу, что всё в порядке, и судорожно начал перелистывать бумаги, а потом вскочил и схватился за пакет со своими вещами. Часы-индикатор были на месте, Персиваль открыл их дрожащими руками и всмотрелся в циферблат. Шансов было мало, исчезающе мало, но вдруг? Вдруг неведомая сила, принятая всеми за обскура, на самом деле — вырвавшаяся на свободу стихийная магия, которую не смог удержать в себе её обладатель? Он положил часы перед собой и продолжил чтение. Обскур словно защищал авроров от Гриндельвальда в его обличье, он нападал на него, даже выбил из его руки палочку, но... «Силами шести авроров, применивших Диффиндо и Экспульсо, 12 и 9 соответственно, неопознанная магическая субстанция была нейтрализована». Бесполезные часы упали на пол. Персиваль бездумно смотрел на стрелку, замершую у пустого сектора. Он просидел так несколько минут, просто глядя на неподвижный, ничего не значащий циферблат. И в этот момент стрелка дрогнула — едва заметно. Персиваль будто очнулся, подхватил часы с пола и всмотрелся в циферблат. Ему показалось, конечно же, но вдруг? Мозг отчаянно цеплялся за самую жалкую надежду, за её тень, за призрак. Персиваль расстелил на столе карту и прочёл формулу, связывавшую когда-то подаренную Криденсу монету, которую тот носил у сердца, и часы в руке Персиваля. Сигнальный огонёк указал на дом Персиваля. Персиваль сжал зубы и повторил формулу, взмахнув новой палочкой. Огонёк упорно плясал на том же месте, словно становясь ярче. Персиваль вновь посмотрел на часы, стрелка подрагивала, будто пытаясь сдвинуться с места. Персиваль вышел из дома, покинул зону, за которой фасад принимал вид обычного немажеского здания, обогнул квартал и вышел на пустырь, где вот уже два года ветшал остов недостроенного особняка. — Криденс, — тихо позвал он. — Криденс, ты здесь? Это я. Он то смотрел на часы, то всматривался в густую темноту, укрывшуюся под полуосыпавшимся сводом первого этажа. Персиваль вступил в эту темноту. — Криденс, пожалуйста. Отзовись. Я пришёл за тобой. Не бойся, Криденс. У тебя всё получится. Темнота шевельнулась. — Криденс, ты слышишь? Это я. Я... Возвращайся. Возвращайся... ко мне. Пожалуйста. Он говорил что-то ещё, почти не слыша себя, звал, просил. И вдруг темнота обхватила его плотным коконом, лишая зрения и слуха, не давая вздохнуть, крикнуть, шевельнуться — и отпустила. Персиваль упал на землю, часы покатились по раскрошенным камням. А рядом с ним ошмётки тьмы собирались в плотный комок, принимающий форму человеческого тела. Персиваль подхватил обнажённое тело, прислонился ухом к груди и услышал биение сердца. Чужие пальцы слабо сжались на его запястье, он склонился к пересохшим потрескавшимся губам. — Криденс, я здесь. Теперь всё будет хорошо. — ...дет, — прошептал Криденс, не открывая глаз, просто прислоняясь щекой к его груди. Персиваль обхватил его покрепче, но прежде, чем аппарировать, прижался лбом к перемазанному лбу. Криденс шевельнулся, чуть приподнял голову, и это движение заставило их губы на секунду соприкоснуться. Персиваль отстранился. Криденс на мгновение приоткрыл тёмные, почти лишённые белка глаза, слабо улыбнулся и прижался к Персивалю покрепче.

***

— Тебе нужна новая палочка, — задумчиво сказал Персиваль, глядя на сидевшего на диване Криденса. — Знаешь, мне кажется, что не нужна, — Криденс сделал движение рукой, и со стола Персиваля мягко слетело несколько листов бумаги, чтобы упасть ему в руки. — Мне кажется, моя старая палочка, разлетевшаяся в пыль тогда, в церкви, каким-то образом вплавилась в то, чем я стал. Как и твоя монета. Теперь они часть меня. — Как удобно, — Персиваль шевельнул пальцами, и листы вернулись на стол. — Только вот на экзамене, который никто не отменял, тебе придётся продемонстрировать, как ты управляешься с палочкой, а не с её отсутствием. Мне с моей новой пока не очень привычно, но я тоже не хочу её менять. Погоди-ка, — он повернулся к Криденсу. — В протоколе было сказано, что Тина Голдштейн подобрала мою палочку при помощи Акцио, но не Экспеллиармуса. Значит, Гриндельвальд выронил её до этого. После твоего нападения. Если я всё правильно понимаю, то... Он встал и вытащил из секретера бархатный футляр. — Попробуй-ка. Криденс спустил босые ноги с дивана и сделал несколько неуверенных шагов. — Ты серьёзно? — А похоже, что я шучу? — У тебя иногда не поймёшь, — кривовато улыбнулся Криденс. — У тебя тоже, — Персиваль не удержался и потрепал его по отросшим кудрям. — Давай. В худшем случае она просто тебя не послушается. Чёрное дерево с перламутровым ободом на рукояти легло в ладонь Криденса. Он осторожно, словно палочка была сделана из стекла, сделал взмах. — Акцио, — тихо сказал он, будто спрашивая. Самопишущее перо вспорхнуло со стола и легло ему в руку. Криденс поднял на Персиваля изумлённый, неверящий взгляд — Персиваль помнил его. — Она... она слушается. — Значит, теперь она твоя. — Странно, — сказал Криденс. — Что странного? — Твоя палочка. Она почти такая же, как была у меня. — Я тоже об этом подумал, когда впервые взял её в руки. Криденс осторожно положил древко своей новой палочки на ладонь левой руки. — Знаешь, я читал, что в Европе, кажется, в Италии, в Средние века существовал такой обычай: после свадьбы влюблённые менялись палочками в знак того, что теперь они едины душой и телом, и если палочки признавали новых хозяев, то брак действительно был удачным. Он приложил палочку к груди, вдоль, и подошёл к Персивалю вплотную. Персивалю показалось, что он хочет что-то сказать, но Криденс лишь аккуратно коснулся губами его губ и отступил. — По-прежнему соблюдаешь субординацию дома? — улыбнулся Персиваль, сам сделал шаг вперёд и поймал губы Криденса настоящим, глубоким поцелуем. В глазах Криденса вспыхнули озорные огоньки. — Субординация? Хорошо, что ты напомнил! Я тут навёл кое-какие справки. В департаменте магбезопасности в браке состоят двенадцать человек, связанных отношениями «начальник-подчинённый», из них пять мужчин стоят на карьерной лестнице выше своих жён. В департаменте надзора за магическими кадрами таких семей уже девять, при этом начальниками над своими супругами является шестеро, гендерное распределение нас не интересует. В департаменте дезинформации немагов... — Криденс. — Что? — Криденс сделал невинное лицо. — Я лишь хотел сказать, что твоя предубеждённость по поводу неэтичности наших отношений с точки зрения субординационных соображений, поскольку ты являешься моим начальником, не имеет под собой оснований. Но если тебе это настолько принципиально, то я подам рапорт о переводе. — Куда? — с интересом спросил Персиваль. — В отдел защиты фантастических существ! Персиваль расхохотался. — А ведь я почти поверил! — А ведь я почти серьёзно! Персиваль отстранился от Криденса и, держа его за плечи, внимательно посмотрел в смеющиеся глаза. — Я ведь от тебя не отделаюсь, да? Криденс отрицательно покачал головой, пряча лукавую улыбку. — Так я и думал, — сказал Персиваль, привлекая его к себе.